Марина стояла у калитки с пакетом рассады в руках и не могла попасть ключом в замок, потому что замок был другой. Новый, блестящий, с чужими царапинами. Её ключ в него не лез.
За штакетником, на её грядках, между флоксами носился незнакомый мальчишка лет семи и лупил палкой по кустам смородины. С крыльца на Марину смотрела женщина в её же садовом фартуке — том самом, в оранжевую клетку, что висел в сенях с прошлого года.
— Вы к кому? — спросила женщина.
А ведь ещё в апреле всё было так хорошо, что Марина сама себе не верила.
Ей было пятьдесят два, и она уже похоронила надежду, что в её жизни случится что-то, кроме работы в бухгалтерии и вечернего сериала под вязание. Муж ушёл двенадцать лет назад — тихо, буднично, к молодой. Дочка выросла, вышла замуж, уехала в Калугу. И жила Марина одна в своей двушке на окраине, а по выходным ездила на дачу, доставшуюся от матери. Шесть соток, домик в два окошка, но крепкий, и яблони, которые мать сажала ещё девчонкой.
А потом появился Валерий.
Познакомились скучно — в поликлинике, в очереди к терапевту. Он занял ей место, разговорились, он проводил до остановки. Вдовец, шестьдесят лет, бывший инженер на заводе, ныне на пенсии, но подрабатывал вахтёром в каком-то НИИ. Обстоятельный, вежливый, руки золотые. За полгода поменял ей смеситель, который тёк три года, перебрал розетки, привёз с рынка новый матрас, потому что «на старом спина у тебя болит, я же вижу».
— Марин, — говорил он, — ты не думай, я не из тех, кто на женщине выезжает. Я привык сам. Но и одному тошно, чего уж.
И она поверила. Как было не поверить. Он приносил ей мандарины зимой, помнил, что она любит с косточками виноград, а не кишмиш. Звонил в девять вечера просто спросить, как день. Дочка, когда приезжала на Новый год, шепнула на кухне:
— Мам, ты прям расцвела. Держись за него.
Они уже говорили о том, чтобы съехаться. Валерий предлагал продать его гараж и старую однушку в Реутове, где он был прописан, но жил-то у сына, и добавить, чтобы взять что-то попросторнее, вместе. Строили планы. Марина по ночам лежала и думала: надо же, а я решила, что всё, отжила своё бабское. А оно вон как повернулось.
Про дачу разговор завёл он сам. В середине мая, за ужином.
— Марин, у меня к тебе дело. Только ты не пугайся сразу, дослушай.
Дело было в его дочери. Была у Валерия дочь от первого брака — Оксана. Тридцать четыре года, двое детей, мальчишки семи и десяти лет. Муж, по словам Валерия, «оказался сволочью», ушёл, алименты платит через раз, а Оксана снимает однушку в Люберцах и еле сводит концы с концами.
— Ей бы летом детей на воздух вывезти, — говорил Валерий, глядя в тарелку. — А куда? В городе задыхаются. Я и подумал — дача твоя всё равно стоит, ты ж туда по выходным только. А тут дети целое лето на природе. Ягоды, воздух. А?
Марина отложила вилку.
— Валер, так я ж туда сама езжу. Рассаду посадила, огурцы, помидоры. Мне это и в радость, и в помощь — свои овощи-то.
— Так они и присмотрят! — обрадовался он. — Оксанка баба хозяйственная, она тебе всё польёт, прополет. Тебе же меньше мороки. А осенью урожай пополам.
Что-то внутри у неё кольнуло. Не мысль даже, а так — тень. Дача была материна. Марина туда каждый корешок сама. И пускать чужих людей, пусть и родню Валерия, в свой дом, где даже занавески мать шила…
Но он смотрел на неё так тепло, так просительно, что она устыдилась. Ну что она, в самом деле. Жадная старуха над своими грядками трясётся, а рядом дети в городе в духоте.
— Ладно, — сказала она. — Пусть поживут. Только по-человечески чтоб.
— Марин! — Валерий встал, обнял её со спины, поцеловал в макушку. — Вот за что я тебя люблю. Золотой ты человек. Я Оксанке скажу, она тебе по гроб жизни благодарна будет.
Ключи она отдала на следующий день. Запасные. А свои оставила себе — как же, свой дом.
Первый месяц Марина не ездила. Валерий отговаривал.
— Ты им сейчас не мешай, пусть обживутся. Дети маленькие, режим, туда-сюда. Приедешь — суета. Оксанка сама всё сделает, она мне звонила, говорит, огурцы уже пошли.
Марина и не настаивала. Работы было по горло — конец полугодия, отчётность. Приезжала домой выжатая, а тут Валерий с ужином, с разговором. Хорошо было. Она даже радовалась, что о даче не надо думать.
Раза два она заикнулась — съезжу, мол, посмотрю, как там. И оба раза как-то не сложилось. То Валерий машину брату отдал на выходные, а на электричке с пересадками далеко. То дождь. То Оксана позвонила Валерию и сказала, что как раз генеральную уборку затеяла, «неудобно, тётя Марина, у нас разгром, вы уж потом».
Тётя Марина. Она эту «тётю» проглотила, хотя резануло. Какая она им тётя.
Звоночки были. Она их теперь, стоя у чужого замка, вспоминала один за другим и удивлялась, какая же слепая была.
Валерий как-то обмолвился, что «Оксанка баньку хочет поставить, да я сказал — не суйся пока». Марина тогда переспросила — какую баньку, у меня участок шесть соток, там сарай еле стоит. А он махнул рукой — да это она так, мечтает.
Соседка по даче, Нина Петровна, позвонила в июне. Марина трубку не взяла — совещание было. А перезвонить забыла. Потом ещё Нина звонила, а Марина как раз с Валерием в кино собиралась, подумала — потом. Всё «потом».
И вот это «потом» настало в середине июля, когда она всё-таки вырвалась. Не предупредив. Просто взяла в субботу рассаду поздней капусты — думала, подсажу, порадую Оксану, познакомимся наконец, — и поехала.
— Вы к кому? — повторила женщина в оранжевом фартуке.
— Я — Марина. Хозяйка. — Голос у неё сел. — А вы, стало быть, Оксана?
Женщина не смутилась. Оглядела Марину с ног до головы, вытерла руки о фартук — о материн фартук — и крикнула куда-то в дом:
— Дим! Дим, тут это… папина приехала.
Из дома вышел мужчина. Молодой, в майке, с татуировкой на плече. Пузо, шлёпанцы. Марина его никогда не видела.
— Здрасьте, — сказал он без всякого выражения. — Вы проходите, чё стоять-то.
Марина толкнула калитку и вошла на свой участок.
Первое, что она увидела, — яблони. Материны яблони. Две из трёх были спилены под корень. На их месте лежали доски, мешки с цементом и стояла бетономешалка.
— Это… это что? — Она показала на пни.
— А, — Оксана махнула рукой. — Так они ж старые были, всё равно яблоки червивые. Мы баньку ставим. Дим у меня рукастый, к осени попаримся.
Марина пошла к дому как во сне. Грядок не было. Там, где у неё росли помидоры и огурцы, была вытоптанная площадка, детский надувной бассейн и мангал. Смородину мальчишка обломал ту, что ещё оставалась. Флоксы — материны, розовые, которым было лет сорок, — исчезли совсем.
Она зашла в дом. И вот тут у неё по-настоящему подкосились ноги, и она села на табурет прямо у порога.
В доме жили давно и капитально. Её вещи — посуда, бельё, мамины салфетки, иконка в углу — всё было свалено в дальней комнате в кучу, кое-как, вперемешку с чужим хламом. На стенах — чужие постеры. В горнице стоял огромный телевизор, диван, которого она не покупала. Пахло чужой едой, псиной — под столом лежала собака и смотрела на Марину недобро.
— Вы располагайтесь, — сказала Оксана из-за спины. — Чаю хотите? Только у нас тут ремонт, вы не смотрите.
— Оксана. — Марина повернулась. — Вы тут… вы что, живёте? Постоянно?
— Ну а как. — Оксана пожала плечами. — Мы ж квартиру-то в Люберцах сдали. А чё ей пустой стоять, деньги платить. Дим предложил — переедем к деду на дачу, лето перекантуемся, а осенью видно будет.
— А осенью?
— Ну а чё осенью. — Оксана улыбнулась. — Валерий Николаич сказал, дача всё равно на вас переоформится, а вы своя, папина. Куда вам одной шесть соток. Мы уж тут обживёмся.
Марина набрала Валерия прямо оттуда, стоя посреди своего разорённого двора.
— Валера. Ты знал, что они тут баню строят? Что яблони спилили? Что квартиру сдали и живут тут насовсем?
В трубке помолчали.
— Марин, ну ты чего голос-то подняла. Строят и строят. Баня — дело хорошее, тебе же и попариться будет где.
— Валерий. Они спилили мамины яблони. Мои грядки под мангал. Вещи мои в кучу. Тут живёт какой-то Дима с собакой. Ты вообще в курсе, что происходит?
— Ну в курсе, конечно. Дима — мужик хороший, Оксанке повезло. Марин, ну чего ты завелась-то? Дети на воздухе, Оксанка при муже, всё же хорошо. Дача — она ж всё равно у тебя простаивала. Пусть люди поживут, тебе что, жалко? Не убудет же с тебя.
Марина смотрела на бетономешалку и молчала.
— Ты пойми, — продолжал Валерий мягко, как маленькой. — Это же семья. Моя дочь, мои внуки. А скоро и ты им родная будешь. Ну подумаешь, деревья. Новые посадишь. Ты же не жадная у меня, я тебя знаю.
— А спросить меня надо было? Хоть раз? Про баню, про то, что они тут остаются?
— Так а чего спрашивать, если ты и так добрая. — Он засмеялся. — Я ж за тебя ответил, я тебя знаю. Ты б всё равно разрешила. Ну не дуйся. Приезжай домой, я котлет нажарил.
Она не поехала домой. Осталась и попросила Оксану показать, «как вы тут устроились». Та с удовольствием провела экскурсию — хвасталась баней, новым забором, рассказывала планы. Марина слушала, кивала. А внутри у неё что-то очень быстро и очень тихо становилось на свои места.
Уже уходя, она заглянула к соседке. Нина Петровна ахнула, увидев её, засуетилась, усадила.
— Мариночка! Живая! А я тебе звонила, звонила — ты не берёшь. Уж думала, случилось что. Я ж тебе ещё в июне хотела сказать…
— Что сказать, Нина Петровна?
Соседка понизила голос, хотя они были вдвоём.
— Так они ж, Оксанка эта, при твоём Валерии тут такое говорили — я через забор всё слышу, они не стесняются. Валерий-то сюда каждую неделю ездит, руководит стройкой. Я думала, ты в курсе, вы ж вместе.
— Каждую неделю, — тихо сказала Марина.
— Ну да. И вот сидят они как-то в мае, шашлык жарят, и этот, Димка, спрашивает: а бабка-то, хозяйка, не выступит? А Валерий твой смеётся и говорит… — Нина Петровна замялась. — Ты прости, я слово в слово.
— Говорите.
— Он говорит: «Да не выступит. Она у меня как телёнок на верёвочке. Я ей котлетку, комплиментик — она и рада. Распишемся, дачу на меня отпишет, потом всё ваше будет, а пока пусть думает, что любовь». И заржали все.
Марина ехала обратно в электричке два часа. Не плакала. Сидела и смотрела в одну точку, а мимо мелькали дачи, огороды, чьи-то яблони. И вот удивительно — она ждала, что накатит горе, что будет выть в подушку. А внутри было тихо и почти легко. Как будто с плеч сняли что-то тяжёлое, что она таскала так долго, что уже и не помнила, каково без него.
Она вспоминала мандарины, виноград без косточек, звонки в девять вечера. И понимала: это была не любовь. Это был расчёт, разложенный по её слабостям, как приманка. Инженер. Обстоятельный. Всё просчитал — и одинокую бабу, и её дачу, и её благодарность за смеситель.
Дома её ждал Валерий. Пожарил котлеты, накрыл на стол, включил ей сериал.
— Ну что, набегалась? — Он чмокнул её в щёку. — Проголодалась, поди. Садись, остынут.
Марина села. Съела котлету. Он был вкусный, гад, готовил хорошо.
— Валер, — сказала она. — Ты завтра съезжаешь. Собери вещи с утра.
Он поперхнулся чаем.
— Ты чего? С ума сошла? Из-за яблонь этих? Марин, ну ты даёшь. Я ж тебе говорю — новые посадим…
— Не из-за яблонь.
— А из-за чего? — Он смотрел на неё честными глазами. — Марин, ну вспомни, как нам хорошо было. Полгода душа в душу. Из-за какой-то ерунды всё ломать? Ну оступился, ну не спросил — с кем не бывает. Мелочь же.
— Телёнок на верёвочке, — сказала Марина.
Он побледнел. Совсем чуть-чуть, но она заметила. Первый раз за полгода она увидела, как он растерялся — на долю секунды, пока подбирал слова.
— Это кто ж тебе… Это соседка, старая карга, наплела? Да ты её слушай больше! Марин, это ж вырвано из контекста! Я ж любя!
— Любя, — кивнула Марина. — Дачу на себя любя переписать хотел. Иди спать, Валера. В зале постелю.
Утром он не уехал. Ходил за ней по квартире, то злился, то канючил.
— Ну куда я поеду? У сына тесно, у Оксанки теперь ты знаешь что. Марин, ну будь человеком. Мы ж не чужие.
— Чужие, Валера. Мы всегда были чужие, просто я не знала.
— Да я на тебе жениться собирался!
— На даче ты собирался жениться. — Она подала ему сумку. — А я так, прицепом шла.
Он стоял в прихожей, держал сумку и всё не верил, что это всерьёз.
— Ты пожалеешь, — сказал он наконец, и голос стал другой, некрасивый. — Одна останешься. Кому ты нужна в пятьдесят два? Я ж тебя пожалел, дуру, а ты…
— Вот и хорошо, что пожалел. Спасибо. — Марина открыла дверь. — Ключи оставь на тумбочке.
Он бросил ключи, промахнулся, они звякнули об пол. Не поднял. Ушёл, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло в серванте.
Дачу вернуть оказалось не так просто и не так сложно. В юридической консультации ей объяснили: раз никаких дарственных она не подписывала, участок и дом — её, наследство от матери оформлено давно. Никто там не прописан. Значит — выселять. Через участкового, а если добром не съедут — через суд. Долго, нервно, но её правда. Юрист сказала: несколько месяцев повозитесь, но выселите, тем более прописаны они в Люберцах, дети тоже, вопрос решаемый.
Марина написала заявление участковому в тот же день.
А через неделю поехала на дачу снова. Одна. Оксана открыла, увидела её лицо, и хвастаться уже не тянуло.
— Тётя Марина, вы это… мы не знали, что вы не в курсе. Валерий Николаич сказал, всё схвачено…
— Съезжаете до конца августа, — сказала Марина. — Баню разбираете, доски вывозите. Заявление участковому я подала. Захотите по-хорошему — успеете. По-плохому — суд, а там и приставы, и всё за ваш счёт.
Она прошла в дальнюю комнату, где кучей были свалены её вещи. Разгребла хлам. Нашла материну иконку, завёрнутую в её же полотенце. Нашла салфетки — пожелтевшие, с мережкой. Нашла на дне алюминиевую кружку, из которой мать поила её в детстве компотом.
Марина сложила всё, что смогла унести, в пакет из-под рассады капусты — той самой, что так и не посадила. Кружку сунула сверху. Вышла на крыльцо, где Оксана и Дима смотрели ей вслед молча.
Спустилась по ступенькам. Постояла у спиленных яблонь. Тронула ладонью свежий пень — он был ещё чуть влажный, липкий смолой. Присела, набрала в горсть земли с того места, где росли материны флоксы, ссыпала в целлофановый мешочек, завязала узелком.
Положила мешочек в карман. Взяла пакет с кружкой и иконкой. И пошла к калитке — своей, скрипучей, на которую скоро сама навесит обратно старый замок.
— Купила новую игрушку, а нам объедки суёшь?! — закричала свекровь во дворе. — Я отдала хорошую машину бесплатно, что тут унижает?