— Я тут прописан — значит, без моей доли не продадите, и точка!
Валера стоял в дверях однушки, засунув руки в карманы спортивных штанов, и смотрел мимо покупателей — прямо на Ольгу. Та обернулась от плиты. В маленькой кухне, где на столе уже лежали разложенные веером листы предварительного договора, разом стало тесно. Покупатели — молодая пара, он с папкой, она с коляской в подъезде — переглянулись.
— Валера, ты откуда взялся, — ровно сказала Ольга.
— Оттуда. Люди добрые сказали, квартиру толкаешь. А я тут прописан, между прочим. С две тыщи двадцатого. — Он прошёл в комнату, не разуваясь, и плюхнулся в единственное кресло, будто в своё. — Так что доля моя. Или платите за выписку, или сделка ваша — тю-тю.
Покупатель, парень лет тридцати, нервно полистал папку.
— Ольга Николаевна, нам говорили — квартира чистая…
— Чистая, — сказала Ольга.
— А чё чистая-то? — Валера закинул ногу на ногу, покачал кроссовком. — Я прописан. Меня без суда никуда не денешь. А суд — это полгода, ребят. Вам оно надо? С мелким-то?
Девушка в подъезде качнула коляску. Парень посмотрел на неё, потом на договор, потом на дверь.
Ольга сняла чайник с плиты, хотя тот ещё не закипел. Поставила на подставку.
Валеру она не видела года четыре. Деверь — младший брат покойного мужа. Прописала его в двадцатом году «на месяц, для работы, ну куда я денусь, Оль, без прописки на завод не берут». Месяц растянулся на шесть лет. Через полгода Валера съехал к какой-то Ленке в Реутов и в квартире больше не появлялся. Ни разу. Ни за квитанцию не заплатил, ни лампочку не вкрутил. А выписаться «всё некогда было».
— Валер, ты тут не живёшь, — сказала Ольга.
— Прописан — значит, имею право! — он повысил голос. — Ты мне брата не вернёшь, а я, между прочим, крови ему родной! А ты кто? Приблудная. Пришла на готовое, Витькину квартиру заграбастала, а меня, значит, на мороз?
Квартира была не Витькина. Ольга это знала до рубля.
Однушку она купила сама, в семнадцатом, за свои — продала бабушкину комнату в Серпухове, три двести, добавила из накоплений. С Виктором расписались в девятнадцатом. Он въехал уже в готовое. Добрачное имущество, купленное до штампа, не делится — ни при разводе, ни как «наследство брата», которого нет и быть не может. Витя умер в двадцать втором, доли в этой квартире у него не было никогда. А значит, и у Валеры — «крови родной» — не было ничего. Кроме штампа о регистрации на пятой странице паспорта.
— Пять минут, — сказала Ольга покупателям. — Разберёмся.
Парень кивнул с явным облегчением, что можно выйти. Вышел в подъезд к жене.
— Разберёмся, ага, — Валера ухмыльнулся, оглядывая комнату по-хозяйски. — Двести тыщ, Оль. И я в тот же день в паспортный. По-родственному. А то ведь могу и триста запросить.
Бумеранг взлетел моментально: он ещё не получил ни рубля, а уже торговался вверх.
— За что двести? — спросила Ольга.
— Как за что? За то, что я тебе сделку не рушу! За доброту мою! — Валера хлопнул ладонью по подлокотнику. — Ты пойми, дура, я ж могу упереться. Я тут прописан на законных, меня участковый защитит. А без меня ты эту халупу не продашь, покупатели-то вон, уже лыжи навострили.
— Халупу, — повторила Ольга.
— Халупу, халупу! Тридцать два метра, пятый этаж без лифта, чё это ещё! — он фыркнул. — Радуйся, что беру недорого.
Ольга молчала. Смотрела на него ровно, как на телевизор с рекламой.
Валера принял молчание за испуг. Расслабился, вытянул ноги.
— Вот и умница. Я ж не зверь. Витька, светлая память, меня уважал. Он бы одобрил. Родная кровь — это святое, Оль. Ты чужая, а я — кровь. — Он достал телефон, будто уже собрался диктовать реквизиты. — Скидывай, куда переводить. Или наличкой давай, мне без разницы.
Телефон он держал экраном к себе, но Ольге и не нужно было в него смотреть. Ей нужен был свой.
Она взяла со стола свой телефон. Открыла мессенджер. Семейный чат — их там пятеро оставалось: она, Валера, две Витькины тётки и двоюродная сестра Люда. Пролистала вверх. Год назад, октябрь. Тётя Валя тогда всех тормошила — приезжай, мол, Валера, помоги могилу брату подправить, оградку покрасить.
И Валерин ответ. Прямо там, чёрным по белому.
Ольга развернула телефон экраном к деверю. Молча.
— Чё это? — Валера прищурился.
— Читай, — сказала Ольга. — Октябрь. Твоё.
Он наклонился. Губы зашевелились.
— «Да ну на фиг, я у Ленки живу, чё мне там делать, у меня своя жизнь…» — Валера осёкся.
— Дальше.
— «…а хата Ольгина, я там прописан просто, чтоб на работу взяли». — Голос сел. — Ну и чё? Ну написал. Мало ли чё в чате пишут.
Телефон выскользнул у него из руки и стукнулся о подлокотник кресла.
— Это ты сам написал, — сказала Ольга. — «Хата Ольгина». «Я там прописан просто». Год назад. При тётках.
В дверях кухни стояла Люда.
Ольга не слышала, когда та вошла — Люда жила в соседнем подъезде, забежала, как обещала, посмотреть перед сделкой, «мало ли что понадобится». Стояла тихо, в руках держала пакет с молоком, который так и не донесла до холодильника.
— Валер, — сказала Люда буднично. — Ты ж мне сам летом хвастался, что тебя Ленка на своей жилплощади прописать грозится. Забыл, что ли?
Валера дёрнулся к ней:
— Люд, ты чего, ты не лезь…
— Дак я и не лезу. — Люда прошла, поставила молоко на стол. — Я просто говорю, как есть. Оль сама эту квартиру брала, я на новоселье пирог носила, в семнадцатом ещё. Витя тогда и знаком с ней не был.
Ольга открыла в приложении банка выписку. Пролистала до нужной строки. Развернула экран — теперь и покупатель заглянул из прихожей.
— Вот перевод, — сказала она. — Март семнадцатого. Продажа комнаты. Оплата за эту квартиру. За два года до свадьбы.
Валера смотрел на экран, на цифры, на дату.
— И суд не полгода, — добавила Ольга тем же ровным голосом. — Не проживает, не платит, зарегистрирован фиктивно — снимают по заявлению. Ты сам в чате написал, что живёшь у Ленки. Это и есть моё доказательство. Судье этого хватит.
— Да я… да ты… — Валера привстал.
— Сядь, — сказала Ольга. Не громко. Он сел.
Люда отставила от себя початую бутылку минералки, которую было потянулась открыть, и отодвинулась вместе со стулом к окну — подальше от кресла с Валерой. Мелочь, а всем стало видно, кто с кем.
— Двести тысяч, — повторила Ольга, глядя на деверя. — За что, Валера? За то, что ты забыл выписаться? Так это твоя забывчивость, не моя.
— Я родная кровь! — он вцепился в последнее. — Витькин брат! Ты меня уважать обязана!
— Уважать?
Он замолчал.
— Ты на похоронах не был, — сказала Ольга. — Ленка твоя раньше приехала, чем ты. Могилу красить не поехал. За квартиру шесть лет ни копейки. А теперь ты «кровь». — Она положила телефон на стол. — Кровь — это святое, говоришь. Хорошо. Тогда выписывайся по-родственному. Бесплатно. До пятницы. Или в понедельник иду в суд, и ты у меня снимаешься по решению, с судебными издержками на твоё имя.
Покупатель кашлянул в прихожей.
— Ольга Николаевна, а мы… нам ждать-то?
— Не ждать, — сказала Ольга. — В пятницу он выпишется. Правда, Валер?
Валера сидел в кресле, будто врос. Рот открылся и закрылся — беззвучно.
Он ушёл минут через десять. Не хлопнув дверью — тихо, бочком, как будто дверь была чужая. Молоко Людино так и осталось на столе.
Через две недели Ольга сделку закрыла.
Валера, что удивительно, выписался сам — за день до дедлайна, без суда. Люда потом рассказала, как узнала: столкнулась с ним у паспортного стола на Октябрьской, он туда с бумажками бегал, дёрганый. Оказалось, у Ленки в Реутове квартира не её — материна, и мать Ленкина, как прослышала про Валерины «доли», велела дочери гостя тоже с регистрации снять, «а то ещё этот прописанный чего удумает». Осталась у Валеры одна регистрация — временная, в общаге при заводе. На койко-место.
Люда, к слову, на сделку пришла свидетелем и потом ещё звонила — спрашивала, не нужна ли помощь с переездом.
Тётя Валя из чата написала одно: «Стыдоба». И вышла из беседы. Чат опустел.
Ольга съехалась с дочерью — купили двушку в том же районе, чтоб и внучке садик рядом, и ей самой до работы недалеко. Деньги от однушки легли ровно, как она и считала, до рубля.
А тот семейный чат Ольга удалять не стала. Скрин с Валериным «хата Ольгина, я там прописан просто» она сохранила отдельно, в папку с документами по квартире. Мало ли ещё какая кровь родная объявится.
Финты свекрови