— Ну что, юбилей как всегда у вас? Ты же любишь готовить, тебе в радость!
Люба отложила телефон. За кухонным столом сидела Тамара, золовка, и уже расстёгивала сумку, выкладывая на клеёнку палку сырокопчёной колбасы в нарядной плёнке.
— Свёкру шестьдесят пять, дата круглая, — продолжала Тамара, не дожидаясь ответа. — Родня вся будет, человек тридцать, как обычно. У тебя ж места много, и руки золотые. Мам, я говорю, у Любки соберёмся, как всегда?
Из коридора вплыла Зинаида Фёдоровна, свекровь, в кримпленовой блузке в крупный горох. Массивные кольца на пухлых пальцах звякнули о дверной косяк.
— А где ж ещё, — сказала она, усаживаясь на табурет во главе стола, будто в собственной столовой. — Семейные праздники по кафе не таскают. Это ж не корпоратив какой. Тут душа нужна.
Люба стояла у плиты. Она молча смотрела, как Тамара открывает её холодильник и заглядывает внутрь, прикидывая, что уже есть, а что докупать.
— Салаты штук пять, холодец обязательно, — золовка загибала пальцы с колечком с цирконом. — Папа без холодца за стол не сядет. Мясо в двух видах. Рыбку заливную. Ну и напечь чего-нибудь.
— Тридцать человек, — сказала Люба.
— Ну а сколько, — Зинаида Фёдоровна поправила блузку. — Не чужие же. Родная кровь — это святое. Тебе, Люба, радоваться надо, что дом полон. У других вон тишина да пустота, а у тебя праздник за праздником.
Люба сняла сковороду с плиты. Поставила на подставку.
— Тридцать, — повторила она.
— Взнос как всегда, — бросила Тамара через плечо. — С каждой семьи по тортику. Витька мой «Пражскую радость» возьмёт в сетевом, там по акции. Красиво и недорого.
Из комнаты донёсся звук телевизора. Костя, муж, сидел там с самого прихода родни и на кухню не выходил. Статус «в сети» у мужа сегодня не светился.
— Костя! — крикнула Тамара. — Скажи жене, чтоб не выделывалась! Юбилей у отца твоего!
— Пусть решают, я в этом не разбираюсь, — глухо отозвался Костя и прибавил звук.
Люба вытерла руки о фартук. Пятнадцать лет. Она посчитала однажды, из любопытства. Пятнадцать лет каждый день рождения, каждая Пасха, каждые проводы племянника в армию и встреча с югов — всё у неё. Три дня готовки. Посуда до двух ночи, потому что гости уходят, а гора тарелок остаётся ей. Благодарность — «у тебя удобно».
Удобно. Однажды она подняла чеки за один такой «семейный праздник»: продукты, напитки, две скатерти взамен залитых, разбитый гостями сервиз. Вышло больше её отпускных за две недели. Отпуск в тот год не состоялся — деньги ушли на свёкров юбилей, шестидесятилетие. Тортики гости приносили исправно. По одному с семьи. «Пражскую радость» из сетевого, ценник 289 руб. на ленте, не оторванный.
— Значит, договорились, — Зинаида Фёдоровна хлопнула ладонью по клеёнке. — Двадцать восьмого. Ты, Любаша, начинай закупаться заранее, чтоб не бегать в последний день.
— Хорошо, — сказала Люба. — Я подумаю, как всё организовать.
— Чего там думать, — фыркнула золовка. — Пятнадцать лет думаешь.
Они ушли через полчаса, оставив на столе колбасу «в подарок к празднику». Люба убрала её в холодильник. Взяла телефон. Открыла общий чат родни, где семьдесят человек поздравляли друг друга открытками с котятами.
Она печатала долго, спокойно, сверяясь с сайтом кейтеринга, который присмотрела ещё месяц назад.
Через час свекровь позвонила. Люба крутила фарш на котлеты, руки были в мясе, и она ткнула локтем в громкую связь. Телефон лежал на клеёнке рядом с миской.
— Люба! Это что за писулька в чате?! — голос Зинаиды Фёдоровны заполнил кухню. — Какая ещё смета?!
— Смета на юбилей, — ровно ответила Люба, не переставая месить фарш. — Меню, стоимость с семьи, реквизиты, срок оплаты до двадцать пятого.
— Ты рехнулась?! Три тысячи двести с человека?! Да ты знаешь, сколько нас?!
— Знаю. Тридцать. Кейтеринг привозит горячее, холодные закуски, посуду и забирает грязную. Накрывают и убирают сами.
— Кейтеринг?! — свекровь задохнулась. — Да мы отродясь по этим кейтерингам! У нас всё своё, домашнее, с душой! Ты что, обленилась?! Пятнадцать лет готовила и вдруг руки отсохли?!
— Пятнадцать лет готовила, — согласилась Люба. — Одна. За свой счёт.
В трубке повисла секунда тишины. А потом другой голос, чуть в стороне, но отчётливо:
— Да что она там развыступалась, — это была Тамара, стоявшая, видимо, рядом. — Мам, скажи ей, у неё удобно, вот пусть и не выпендривается! Мы ж всегда так, чего теперь!
— У меня удобно, — Люба сняла телефон с громкой, вытерев палец о фартук, и поднесла к уху. — Значит, удобно всем. Вот и давайте по-взрослому. Скинулись, заказали, отпраздновали. И никто трое суток у плиты не стоит.
— Я матери мужа своего перечить не позволю! — взвизгнула свекровь. — Я тебя в эту семью приняла, а ты! Голодранка, приданого ни копейки не принесла, а теперь мне указывать?!
— Приданого не принесла, — повторила Люба. — Зато пятнадцать юбилеев вынесла. На своих отпускных.
— Да что ты о деньгах всё! — свекровь перешла на визг. — Тьфу! Мелочная! Копейки считает над родной кровью! Праздник родного отца твоего мужа, а она калькулятор достала!
— Достала, — сказала Люба. — Давно пора было.
Свекровь бросила трубку.
Люба домесила фарш. Слепила котлеты. Поставила сковороду.
В чате началось. Открытки с котятами сменились гневными сообщениями. «Совсем берега попутала». «Мы всегда по-семейному, а тут прайс-лист». «Люба, ты нас позоришь». Тамара написала капслоком, что семейные праздники за деньги не покупаются и что она в жизни не сдаст три двести за то, что раньше было бесплатно.
Бесплатно. Люба перевернула котлету. Бесплатно для тридцати человек — за её счёт для одного.
К вечеру в чат вернулся свёкор, сам юбиляр, молчавший всё это время. Написал коротко: «Не надо мне никаких застолий, я и не просил». И вышел из чата. Первый, кто за пятнадцать лет сказал, что его вообще не спрашивали.
Костя вышел из комнаты, только когда запахло котлетами.
— Ты чего мать взбесила, — сказал он, открывая холодильник. — Она мне уже три раза звонила. Давление подскочило.
— Пусть на кейтеринг скидывается, — Люба выложила котлеты на тарелку. — Или пусть у Тамары гуляют.
— Ну ты же умеешь, тебе не сложно, — Костя достал колбасу, ту самую, «подарочную», и отрезал кусок. — Пятнадцать лет всех устраивало.
— Тебя устраивало, — сказала Люба.
Костя пожал плечами, забрал колбасу и ушёл обратно к телевизору. Обсуждать было нечего.
Двадцать пятого на счёт не пришло ничего. Ни от одной семьи. Тридцать человек, семьдесят в чате, и ни одного перевода.
Люба ждать не стала. Написала в чат одну строку: «Смета не собрана, кейтеринг отменяю. Всем хорошего юбилея». И вышла из чата сама.
Двадцать восьмое она провела дома. Костя уехал к родителям с утра, злой, буркнув, что «хоть кто-то в семье не жадничает».
Юбилей в этом году переехал к Тамаре. «У нас по-семейному будет, по-настоящему, без прайсов», — объявила золовка в новом чате, куда Любу не позвали. Люба узнала об этом от Костиной двоюродной сестры Гали, единственной, кто ей всё же звонил — Галя когда-то тоже пекла на эти застолья свои пироги и таскала их через весь город.
— Люб, ты не представляешь, — тараторила Галя в трубку через три недели. — Тамарка-то первый раз в жизни сама у плиты встала. Салаты за день до этого делала, всё скисло, пришлось выбрасывать. Холодец не застыл. Мясо сожгла. Гости к десяти разошлись голодные. Свёкор посидел, посмотрел и говорит: «А чего в кафе не пошли, как люди?» Представляешь? Он!
Люба слушала и снимала с плиты сковороду.
— А Зинаида Фёдоровна что?
— А та сидит, поджав губы. Ей же теперь у Тамарки убирать, а невестка своя, родная, не заставишь как тебя. Тамарка после того юбилея с матерью неделю не разговаривала. Говорит, я вам не прислуга. Слыхала? Прислуга!
Люба слыхала. Пятнадцать лет.
— А Костя-то что? — спросила Галя.
— Костя дома, — сказала Люба. — Ищет, где теперь по праздникам кормить будут.
Она положила трубку. Про «традицию» с тех пор никто не заикался — да и чата того больше не было, его тихо забросили.
Люба достала из ящика брошюру турагентства, отложенную ещё весной. Обвела ручкой даты в сентябре.
– Твоя сестра устроила из нашей квартиры дом свиданий! – возмущалась молодая жена