— Серёжину однушку я переписываю на Олесю. Решено, чего тут обсуждать.
Майя поставила чашку на стол, не донеся до губ.
Это был не разговор. Это был приговор, который она услышала из коридора, стоя с пакетами из «Пятёрочки». Костя говорил по телефону, на громкой — он всегда ставил на громкую, потому что «руки в чём-нибудь». Сейчас руки были в гречке: он пересыпал её в банку и диктовал кому-то на том конце своё решение.
— Да, да, нотариус во вторник. Всё оформим, не переживай.
Майя прошла на кухню. Поставила пакеты. Сняла босоножки.
— Кому ты её переписываешь? — спросила ровно.
Костя обернулся. Лопаточка для гречки замерла в воздухе.
— А, ты дома. Это я с Олесей. Дочкой. Помнишь, я говорил, что у неё с жильём туго.
Майя не помнила, чтобы он говорил. Она помнила другое: за полгода вместе про эту однушку на Серёжина он обмолвился ровно дважды. Первый раз — «есть пустая, стоит, я туда не лезу». Второй — «надо бы сдать, да возни много». Про дочь от первого брака он сказал один раз и быстро, как мимо проехал.
— И когда вы это решили?
— Сегодня и решили. — Он пожал плечами, будто речь шла о том, какую плитку класть в ванной. — Ребёнок взрослый, снимает угол в Реутове за тридцать пять. Я что, не отец?
Отец. Хорошее слово. Майя села.
Костя вернулся к гречке. На запястье у него поблёскивал новый ремешок от часов — кожаный, с тиснением, он его на маркетплейсе три вечера выбирал, сравнивал отзывы. А вот про то, что у них с Майей в планах был общий первый взнос, он за эти три вечера не вспомнил ни разу.
Они съехались в январе. Сошлись быстро и хорошо — так, что соседки на работе у Майи завидовали: «надо же, в сорок семь, и как девочка светишься». Шутки общие, кофе по утрам из одной турки, он чинил ей кран, она ему гладила рубашки на собеседования. Хорошо было. Спокойно.
Деньги они вели порознь, но к общему шли. Майя продала в марте бабушкину однушку в Кашире — три миллиона восемьсот, чистыми. Положила на вклад. Под первый взнос. Они так и говорили: «наш взнос». Костя должен был добавить со своей стороны. Своей стороной как раз и была та самая пустая квартира на Серёжина — её планировали продать.
— Костя. — Майя сложила руки на столе. — Мы эту однушку собирались продавать. Под нашу ипотеку. Ты сам считал.
— Ну считал. — Он поставил банку с гречкой. — А теперь обстоятельства. У ребёнка ничего нет, а у нас твоё есть. Твоя Каширская же лежит.
Вот оно. Лежит.
— Лежит, — сказала Майя. — На вкладе. Это от бабушкиной квартиры. Это мои деньги, добрачные.
— Да я не претендую! — Костя даже руки развёл. — Я просто говорю: подушка у нас есть. Твоя. А Олеське вообще ничего не светит, кроме съёма. Где справедливость?
Справедливость. Майя про себя усмехнулась. Справедливость у него работала в одну сторону, как турникет в метро.
Вечером пришла Олеся.
Майя её до этого видела один раз, мельком. Двадцать четыре года, длинные ногти, телефон не выпускает из рук. Зашла по-хозяйски, бросила сумку на стул, открыла холодильник.
— Пап, у вас минералки нет? Одна сладкая газировка.
— В шкафчике посмотри, — сказал Костя.
Олеся посмотрела. Достала, открыла. Села. Уставилась в телефон.
— Так когда квартиру оформляем? — спросила, не поднимая глаз.
— Во вторник, у нотариуса, — ответил Костя. — Дарственная.
— А ремонт? Там же убито всё. — Олеся наконец оторвалась от экрана. — Деда обои клеил в две тысячи лохматом.
— Ремонт по ходу. — Костя глянул на Майю и быстро отвёл взгляд. — Подушка есть.
Майя молчала. Слушала. Подушка. Её три миллиона восемьсот теперь назывались «подушка» и тратились в разговоре, где её даже не спрашивали.
— Тыщ четыреста на ремонт хватит? — спросила Олеся.
— Найдём, — буркнул Костя и пошёл на балкон. Курить. Закрыл за собой дверь.
Хозяин дома, который минуту назад раздавал чужие деньги на ремонт, теперь стоял за стеклом и сосредоточенно смотрел вдаль, будто там показывали что-то очень важное.
Майя осталась с Олесей.
— Олеся, — сказала она спокойно. — А ты в курсе, что деньги на ремонт — это не папины?
— А чьи? — Олеся подняла бровь. — Вы ж вместе живёте. Общий бюджет.
— Бюджет порознь.
— Ну так папа разберётся. — Олеся махнула ногтями. — Это вообще-то семейное дело. Вы тут, извините, без году неделя. А я — дочь. Родная кровь.
Родная кровь. Майя кивнула. Встала. Прошла к шкафу в коридоре, где у неё лежала папка с документами. Достала телефон.
Открыла банковское приложение. Вклад. Три миллиона восемьсот двенадцать тысяч. Дата открытия — март. Источник — продажа объекта недвижимости, Каширский район. Всё чисто, всё на её имя, всё до Кости.
Костя вернулся с балкона. От него тянуло табаком.
— Ну чего вы тут? — Он сел. — Разобрались?
— Разобрались, — сказала Майя. — Костя, давай вслух. У нас был план: твоя однушка на Серёжина уходит в продажу, плюс мой взнос — берём двушку в ипотеку. Так?
— Так было.
— А теперь однушка уходит Олесе. То есть твоей доли в нашей покупке не остаётся. Покупка — целиком на мои деньги. И я же ещё ремонт Олесе оплачиваю. Я правильно складываю?
Костя помолчал.
— Ну если так грубо считать…
— А как не грубо? — Майя положила телефон на стол. На экране светился вклад. — Покажи цифру, которую ты вкладываешь. Любую. Я подожду.
Олеся фыркнула в газировку.
— Пап, она тебя при мне как школьника.
— Олеся, помолчи, — сказал Костя. И тут же, развернувшись к Майе, перешёл в наступление: — А ты-то чего? У тебя своих детей нет, ты не понимаешь, что это такое — когда у ребёнка крыши над головой нет!
Вот и оно. По больному.
Майя поставила телефон на стол. Тихо. Помолчала ровно одну секунду.
— Детей нет, — повторила она. — Верно. Поэтому Каширскую квартиру мне оставлять некому. Я её и продала. Чтобы жить с тобой.
В кухне стало тихо. Олеся перестала пить.
— Костя, — продолжила Майя так же ровно. — Я не против, чтобы Олеся получила жильё. Правда. Но тогда давай честно: однушку продаём, ремонт ей делаем из общих, а первый взнос пополам — половину твоя сторона, половину моя. Найдём поменьше квартиру, в области. Хватит на всех, если каждый чем-то поступится.
— Однушку я никому не продаю! — Костя пристукнул ладонью по столу. — Это память о Серёге, брате! Я её дочке отдам, и точка! А ты на свои живи как хочешь.
— То есть однушка остаётся в семье целиком, ремонт за мой счёт, и квартиру нам берём тоже за мой счёт?
— Да хоть бы и так! — Он уже почти кричал. — Я мужик, я решаю! Своё я не отдам, а твоё — это наше общее, ты сама говорила «наш взнос»!
— Говорила, — сказала Майя. — Когда и твоя сторона была в деле.
Она встала. Прошла в коридор. Сняла с крючка ключи от съёмной квартиры. Эту они снимали пополам, тридцать восемь тысяч, по девятнадцать с каждого.
Вернулась. Положила ключи на стол. Рядом с телефоном, где светился вклад.
— Хорошо, Костя. Раз ты решаешь, кто живёт в твоей квартире — то и я решаю, кто живёт в той, что мы снимаем на мои в том числе деньги. С июля я съём одна не тяну и не хочу. Договор переоформлю на себя. Ищи комнату.
Тишина.
Олеся посмотрела на отца. Потом на Майю. Потом снова в телефон — но уже как-то иначе, будто там вдруг стало не так интересно.
— Ты… выгоняешь меня? — Костя моргнул.
— Я не выгоняю. Я перестаю платить за двоих. — Майя пожала плечами. — Ты же сам сказал: своё не отдам, а твоё — общее. Вот и я по тому же правилу. Своё — себе.
Костя открыл рот. Закрыл. Рука дёрнулась к чашке, но не дошла — пальцы просто сжались в кулак на скатерти.
— Майя, ну ты же не серьёзно…
— Серьёзно. Вторник — твой нотариус. А я в среду в агентство. — Она убрала телефон в карман. — Олеся, поздравляю с квартирой. Ремонт, видимо, папа теперь сам.
Олеся хмыкнула, но уже без прежней наглости.
— Пап, может, обсудим всё-таки? — сказала она тихо. — Может, без ремонта пока, я и так заеду…
— Обсудим, обсудим, — отмахнулся Костя и пошёл на балкон. Снова. Дверь за собой опять прикрыл.
На балконе курить было нечего — он только что докурил. Но стоять там, спиной к кухне, было удобнее, чем сидеть лицом к жене.
Майя убрала пакеты из «Пятёрочки» в холодильник. Молоко, яйца, курица. Свои.
Костя выбрал вторник.
Дарственную оформили — Майя узнала об этом из его же телефона, который опять зазвонил на громкой, когда он мыл руки: нотариус подтверждал, что всё готово. Костя забрал документы, привёз домой, положил на тумбочку с таким видом, будто совершил подвиг.
— Видишь, всё по-человечески, — сказал он. — Ребёнок при жилье.
— Вижу, — сказала Майя. И в среду поехала в агентство.
Договор найма переоформили на неё одну. Хозяин квартиры не возражал — платит исправно, какая разница. Майя сказала Косте вечером, между делом, как про погоду:
— С июля договор на мне. Тебе до конца месяца съехать.
— Куда я съеду?! — Костя аж привстал. — У меня же только эта однушка была, и ту я…
— И ту ты отдал, — кивнула Майя. — Память о брате. Дочке. Я помню.
Через две недели позвонила Лида — бывшая Майина коллега, та, что когда-то с Костей в одном автосервисе на ресепшене сидела и знала всю его родню. Лида любила быть в курсе.
— Майечка, ты слышала? Костя-то твой к Олеське заехал, в ту самую однушку. А она его через десять дней попросила. Говорит, ремонт сама делаю, под себя, тесно вдвоём. Он теперь у бывшей тёщи на раскладушке, представляешь? Дарственную обратно не отыграешь, нотариус есть нотариус. Олеська-то ремонт так и не начала — денег нет, а отцовские четыреста тысяч у тебя на вкладе остались, куда ему хода нет. Сидит в голых стенах, клянёт обои две тысячи лохматого года.
Майя слушала и переставляла банки в шкафчике. Гречка, рис, та самая, что он пересыпал.
— А Костю, — добавила Лида, — на прошлой неделе у подъезда бывшей тёщи видели. С тортом и шариком стоял — у внучки тёщиной день рождения, его позвали. Первая жена там же. Весь вечер, говорят, рядом с ней просидел, вспоминал, как раньше-то всё ладно было. Тёща светится: может, и склеится у них обратно, чего добру пропадать.
— Это уже семейное, Лид, — сказала Майя. — Родная кровь.
Она сложила Костины оставшиеся вещи — две рубашки да зарядку — в пакет, завязала, поставила у двери. Молнию на своей сумке с документами застегнула до конца.
Пусти обратно