Тамара Петровна выложила на кухонный стол калькулятор экраном вверх. На нём горели цифры: 1 260 000.
— Вот. За три года няньства. Как няне, по рынку, с надбавкой. Можешь проверить, я честно считала.
Женя поставила чайник на подставку и не стала садиться.
Свекровь сидела за её столом прямо, как в кабинете у начальника. Рядом, у окна, устроилась Лариса — сестра Максима, золовка. Приехала «на выходные», сидела уже второй час, пила чай и молчала до этой минуты.
— Повторите сумму, — сказала Женя.
— Миллион двести шестьдесят. Няня сейчас сколько берёт? Тридцать пять в месяц минимум. Три года — тридцать шесть месяцев. Плюс я и в выходные сидела, и по ночам, когда вы по гостям ходили. Это надбавка.
— Правильно, мам, — вставила Лариса. — Хватит на них пахать бесплатно. Три года угробила.
Женя убрала телефон в ладонь и не ответила сразу.
Максима дома не было — забрал Костика с продлёнки, поехали в гараж. То есть свекровь выбрала момент. Пришла, когда сына нет, а невестка одна. И привезла с собой Ларису — для веса.
Женаты они с Максимом восемь лет. Костику шесть. Когда сыну исполнился год, встал вопрос: сад или няня. Женя как раз выходила из декрета — бухгалтер в строительной фирме, зарплата белая, отпускать её было выгодно всей семье. И тут Тамара Петровна предложила сама.
Не предложила — настояла.
— Никаких чужих нянь, — говорила она тогда. — Я не позволю, чтобы моего внука тискала посторонняя баба с улицы. Сама буду сидеть. Мне в радость. И денег ваших мне не надо, вы меня деньгами не оскорбляйте.
Женя это помнила дословно. И, как выяснится, не только помнила.
— Значит, миллион двести шестьдесят, — сказала она ровно. — Хорошо. Напишите мне это на бумаге.
Тамара Петровна моргнула.
— Как это на бумаге?
— Счёт. По рынку, с надбавкой, как вы сказали. Помесячно. За какой месяц сколько. Что входит в тариф, что в надбавку. Я бухгалтер, Тамара Петровна. Устно суммы не принимаю.
— Ты мне не веришь?
— Я говорю: давайте по делу. Посчитали — покажите расчёт. Я посмотрю.
Лариса хмыкнула.
— Мам, да что ты с ней объясняешься. Посчитала и посчитала. Пусть платят.
— Лариса, — Женя посмотрела на неё коротко. — Вы-то тут при каком счёте?
— При таком, что мать три года на вас горбатилась, а вы жировали.
— Жировали, — повторила Женя. — Ясно.
Спорить было не о чем. Пока.
— Значит, так. Вы пишете счёт. По пунктам. Я его изучаю. Через неделю встречаемся и решаем. Устно я ничего не подпишу и ничего не отдам.
— Через неделю? — Тамара Петровна начала подниматься. — Ты меня мурыжить собралась? Я тебе не проситель!
— Через неделю. Вы три года считали. Ещё неделю потерпите.
Свекровь ушла обиженная, Лариса — следом, победно, будто уже получила свою долю. У двери Тамара Петровна обернулась.
— Максиму всё расскажу. Он тебя быстро на место поставит. Он мужик, а не тряпка.
— Расскажите, — сказала Женя. — Обязательно расскажите.
Дверь закрылась. Женя постояла в прихожей. Потом достала телефон и открыла старую переписку.
Вечером приехал Максим с сыном. Костик убежал в комнату, Максим разулся, посмотрел на жену.
— Мать звонила. Говорит, ты ей нахамила. Говорит, она за Костиком три года смотрела, а ты её выгнала на пороге.
— Она про счёт сказала?
— Про какой счёт?
— Значит, не сказала. — Женя кивнула. — Интересно.
— Жень, ну что опять? Мать пожилой человек. Не заводись.
— Я не завожусь. Твоя мать выставила мне счёт на миллион двести шестьдесят. За то, что сидела с Костиком. Как няне, по рынку. При Ларисе. Лариса поддакивала.
Максим сел на табурет.
— В смысле — счёт?
— В прямом. Деньги требует. За три года. Я попросила написать письменно. Взяла неделю.
Он потёр лицо.
— Это Лариска накрутила. Точно она. Матери самой в голову бы не пришло.
— Может, и Лариса. Мне без разницы, кто накрутил. Мне важно, что сказано. А сказано: платите.
— И что делать?
— Ничего пока. Я разберусь. Ты матери позвони и скажи: будет счёт — будет разговор. Не будет счёта — не о чем говорить.
Максим позвонил. Женя слышала из кухни, как он уговаривает, как мать на том конце повышает голос. Разговор кончился ничем.
Неделю Женя работала.
Не на работе — там как раз был квартал, отчётность, она и так пахала. Работала после. Вечерами, когда Костик засыпал.
Первое, что она сделала, — подняла переписку за три с лишним года назад. Тот самый разговор, когда решался вопрос про няню. Пролистывала вверх долго, экран за экраном. И нашла.
Голосовое сообщение. Тамара Петровна, сорок семь секунд. Женя вставила наушник и включила.
Голос свекрови, помоложе на три года, тёплый, настойчивый:
«Женечка, ну какие деньги, ты меня обижаешь. Я бабушка, а не наёмная нянька. Не вздумайте мне платить, я не нанималась. Я к внуку не на работу хожу, я его люблю. Вы меня деньгами оскорбите, если предложите. Всё, закрыли тему».
Женя прослушала ещё раз. Сохранила отдельно, чтобы не искать.
Это была первая колонка.
Вторая заняла больше времени.
У неё всё по переводам, всё с назначениями. Она открыла банк и пошла по истории. Три года, месяц за месяцем.
Санаторий. Позапрошлой осенью Тамара Петровна ездила в санаторий под Кинешмой — спина. Путёвку оплачивали они с Максимом. Женя нашла перевод: назначение «оплата санатория маме», сорок две тысячи.
Телефон. Год назад свекрови купили новый смартфон — старый не тянул видео с внуком. Двадцать три тысячи, чек в почте.
Сапоги зимние. Позапрошлая зима, восемнадцать тысяч. Тамара Петровна тогда сама сказала: «Дорого, не надо». Максим купил.
Лекарства. Регулярные переводы: «маме на лекарства», по две-три тысячи почти каждый месяц. За три года набежало под девяносто.
Продукты. Это было сложнее — часто возили просто так, без переводов. Но Женя вспомнила: почти каждую неделю Максим завозил матери пакеты. Прикинула по минимуму, честно, не завышая. Всё равно вышло много.
Она свела всё в таблицу. Две колонки.
Слева — то, что свекровь якобы «отработала». По её же тарифу, миллион двести шестьдесят.
Справа — то, что за эти три года семья потратила на саму Тамару Петровну. Санаторий, телефон, сапоги, лекарства, продукты, врачи, мелочи.
Правая колонка была живая — с датами, суммами, назначениями. Проверяемая.
А левая — воздух. Ни одного документа. Только слова, сказанные в обиде. И одно голосовое, которое эти слова перечёркивало.
В четверг Женя распечатала таблицу на работе. Два листа. Шрифтом покрупнее, чтобы читалось без очков.
В пятницу вечером свекровь пришла сама. С Ларисой. Без звонка.
— Ну? — Тамара Петровна встала посреди кухни. — Неделя прошла. Я за расчётом.
Максим был дома. Сидел за столом, хмурый, но молчал — Женя попросила не влезать, пока не позовёт.
— За расчётом, — повторила Женя. — Хорошо. Счёт письменный принесли?
— Какой ещё счёт. Я тебе устно всё сказала. Миллион двести шестьдесят. Максим, ты слышишь, как она с матерью?
— Мам, сядь, — сказал Максим.
— Не сяду! Я пришла за своим!
— Тамара Петровна, — Женя достала телефон. — Раз письменного счёта нет, давайте я вам своё покажу. Только сначала одну запись. Послушайте.
— Какую ещё запись?
Женя положила телефон на стол и включила громкую связь.
«Женечка, ну какие деньги, ты меня обижаешь. Я бабушка, а не наёмная нянька. Не вздумайте мне платить, я не нанималась…»
На кухне стало тихо.
«…Вы меня деньгами оскорбите, если предложите. Всё, закрыли тему».
Женя выключила.
— Это вы. Три года назад. Когда я предлагала оформить всё официально и платить вам как няне. Вы отказались. Сказали — оскорбите деньгами. Я согласилась. По любви так по любви.
Тамара Петровна открыла рот и закрыла.
— Это… давно было. Тогда одно, сейчас другое.
— Сейчас другое, — кивнула Женя. — Сейчас вам понадобился миллион двести шестьдесят. После того, как мы поссорились из-за того, что я не пустила Костика на дачу в дождь. Из-за этого. Не из-за няньства.
— Ты передёргиваешь!
— Я по фактам. Три года вы говорили, что деньги вас оскорбляют. Поругались — сразу счёт. Ладно. Раз считаем — посчитаем всё.
Она развернула два листа и положила на стол. Повернула к свекрови.
— Вот. Две колонки. Слева — ваш тариф. Миллион двести шестьдесят, как вы сказали. Спорить не буду про сумму, пусть будет.
— Ну вот, — Лариса подалась вперёд. — Признала. Гони деньги.
— Справа, — продолжила Женя, — то, что мы за три года потратили на вас, Тамара Петровна. Не на Костика. На вас лично.
Она повела пальцем сверху вниз.
— Санаторий под Кинешмой, осень позапрошлого — сорок две тысячи, перевод есть, назначение «оплата санатория маме». Телефон, в котором вы Костику мультики ставите, — двадцать три. Сапоги зимние — восемнадцать, вы ещё говорили «дорого, не надо», Максим купил. Лекарства — по две-три тысячи почти каждый месяц, три года, тут под девяносто. Продукты — каждую неделю, я по минимуму взяла, чтоб вас не обидеть.
Она подняла глаза.
— Итого справа — семьсот с лишним тысяч. Живыми деньгами. С датами. С назначениями. Всё в банке лежит, могу выписку поднять.
Тамара Петровна смотрела на лист и молчала.
— Так вот. Взаимозачёт. Ваша колонка — миллион двести шестьдесят, слово. Наша — семьсот, документ. Хотите судиться за разницу? Идите. Только там ваше голосовое тоже послушают. И спросят: как же так, бабушка? Три года деньги оскорбляли, а после ссоры на дачу — миллион.
Лариса заёрзала.
— Мам… ну ты чего молчишь-то.
— Лариса, — Женя повернулась к ней. — А вот вы мне другое объясните. Вы сегодня второй раз пришли «за расчётом». Вам-то с этого миллиона что причиталось?
— Ничего! Я за маму!
— За маму, — повторила Женя. — Просто так, из любви, приехали из Ярославля на два выходных подряд подзуживать. Бесплатно.
Лариса вспыхнула.
— Мам, я тебе говорила! Говорила не позориться с этим счётом! Я тебе сразу сказала — не потянешь ты против неё, она же бухгалтер, она всё по бумажкам!
Тамара Петровна медленно повернула к дочери голову.
— Что? Ты мне говорила? Да это ты первая посчитала! Ты калькулятор достала и мне под нос: смотри, мама, тридцать пять умножить на тридцать шесть! Ты цифры называла!
— Я в общем говорила! А ты вцепилась!
— Я вцепилась?! Кто мне всю дорогу пел, что они на моей шее сидят?!
Женя не вмешивалась. Смотрела, как две колонки на её листе делают дело лучше любого слова.
Максим встал.
— Всё. Хватит. — Он говорил тихо, но обе замолчали. — Мам. Ты правда счёт выставила? За Костика? За родного внука — счёт?
— Максимка, я не так… это Лариса…
— Я слышал голосовое, мам. Три года ты говорила — не смейте платить. Я думал, ты правда так. По-человечески.
— Я и по-человечески! Просто обидно стало!
— Обидно, — сказал Максим. — На кого? На жену, что ребёнка в дождь на дачу не пустила? И за это — миллион?
Тамара Петровна заплакала. Настоящими слезами, не расчётными.
— Вы меня выставляете жадиной. А я внука растила.
— Растили, — сказала Женя. И впервые за вечер голос у неё стал не холодным, а просто ровным. — И спасибо вам. Правда. Костик вас любит. Я вас не выгоняю. Я против одного: против того, чтобы любовь потом предъявляли как счёт. Один раз предъявили — и всё, это уже тариф. И я плачу по тарифу. А не хочу по тарифу.
Она собрала два листа. Аккуратно сложила.
— Поэтому так. Счётов между нами больше нет. Ни ваших к нам, ни наших к вам. Я эту бумагу в ящик уберу и не достану, если вы про свой миллион забудете. Забудете — и мы про санаторий с сапогами забудем. По-родственному.
— По-родственному, — тихо повторила Тамара Петровна.
— По-родственному. А Костик — не работа. Он внук. Хотите его видеть — приходите. По субботам, как раньше. Только без прейскуранта.
Лариса стояла у стены, красная, и уже не подзуживала.
— Я пойду. На автобус опоздаю.
— Идите, Лариса. В следующий раз, когда захотите за маму посчитать, — считайте обе колонки. Не только удобную.
Лариса ушла первой. Тамара Петровна задержалась в прихожей. Максим подал ей куртку.
— Мам. Ты приходи. К Костику. Правда приходи.
— Приду, — сказала она. И вышла.
Прошёл месяц.
Про миллион двести больше не было сказано ни слова. Лариса из Ярославля не приезжала и не звонила — обиделась то ли на мать, то ли на весь свет. Женя по этому поводу не переживала.
В субботу в начале ноября позвонила Тамара Петровна. На экране высветилось «Мама Макс.», Женя взяла.
— Женечка, — голос был осторожный. — Я вот чего хотела. Костик завтра не занят? Я пирогов напекла, с капустой, он любит. Может, заберу его на вечерок? Погуляем, поедим. К восьми верну.
Женя посмотрела на сына — тот возился на полу с машинками.
— Заберите. Конечно. Он рад будет.
— Я денег ваших не надо, — быстро, привычно начала свекровь и осеклась. Замолчала.
— Тамара Петровна. Никто про деньги и не говорит. Пироги — и пироги.
На том конце слышно было, как свекровь выдохнула.
— Ну и хорошо. Ну и слава богу. Я тогда завтра к трём подойду.
— Подходите.
Женя положила телефон на стол. Два листа с колонками так и лежали в нижнем ящике, сложенные вчетверо. Она про них не вспоминала недели три и доставать не собиралась.
Костик поднял голову.
— Мам, к бабушке пойдём?
— Завтра. С пирогами.
— С капустой?
— С капустой.
Он снова уткнулся в машинки. Женя убрала телефон и пошла ставить чайник.
Капризная жена