— Я вся больная, мне к московским врачам надо! Заодно и в театр — когда ещё выберусь.
Римма не донесла чайник до стола. Поставила обратно на плиту.
Тётя Клава сидела на кухне в своём дорожном костюме, том самом, синем, в котором приезжала каждый июль уже седьмой год подряд. Чемодан ещё стоял в прихожей, а программа на неделю уже была озвучена — с чайника, с порога, не разуваясь толком.
— Я записала, теть Клав. К врачам, — сказала Римма.
— Вот и умница. Обследоваться-то надо, я вся сыплюсь. — Тётя погладила себя по груди театральным жестом. — А в театр билеты возьми, ты умеешь. На выходные. Что-нибудь музыкальное, я лёгкое люблю.
Римма села напротив. Достала телефон. Открыла не афишу.
— Билетов не будет, теть Клав.
— Это как — не будет?
— Вы же вся больная. Какие театры. Я за вас волнуюсь.
Тётя Клава приезжала лечиться. Так это называлось семь лет. «К московским врачам, у вас же медицина другая, а я пенсионерка, дома-то одни коновалы». Обследование каждый год занимало ровно одно утро и два часа: платный терапевт в частном центре, который выслушивал жалобы, разводил руками и выписывал витамины. Остальные четыре дня были — Третьяковка, оперетта, кафе на Никитской, обзорная по вечерней Москве и рынок с гостинцами домой. Всё под руку с Риммой, всё за Риммин счёт, потому что «я пенсионерка, а ты москвичка, тебе не в тягость».
В тягость было. Римма считала.
Отгул за свой счёт — это раз. Билеты в оперетту на двоих — три с половиной тысячи. Кафе — тётя заказывала не глядя в цену, «раз уж выбрались». Такси, потому что «в метро толкучка, а я больная». Гостинцы племянникам домой, которые Римма же и оплачивала на рынке, пока тётя выбирала. Тысяч на двадцать пять каждый июль, если считать честно. Римма семь лет не считала. В этом году посчитала.
— Ты чего это удумала, а? — Тётя Клава прищурилась. — Я к ней со всей душой, а она мне — врачи.
— Так вы лечиться приехали.
— Лечиться. Но и отдохнуть же надо! Одно другому не мешает.
Римма молчала. Смотрела.
Позвонил телефон тёти. Она долго искала очки, потом кнопку, потом положила аппарат на клеёнку — «руки сухие, не слушаются, ты говори громче, Дениска». Динамик работал на всю кухню.
— Мам, ну как долетела? — Голос племянника, Риммы двоюродного брата, гудел из телефона на всю комнату. — До Риммки добралась?
— Добралась, добралась. Тут вот кобенится, представляешь. Врачей мне понавыдумывала.
— Да ладно тебе, мам, отдыхай. Ты ж развеяться поехала. Пусть Риммка по музеям поводит, ей не сложно, она одна живёт, чего ей делать. Ты, главное, в театр сходи, ты ж любишь. И на обратном пути гостинцев набери, деньги я тебе не клал, у Риммки возьмёшь, она не обеднеет.
Тётя Клава спохватилась, зашарила по клеёнке.
— Дениска, я перезвоню, тут это… громко чего-то.
Римма сидела и слушала. Как слушают объявление на вокзале.
Динамик — вот он, отдельным пунктом в списке. Родня сама себя объявляет, не зная, что кухня всё слышит.
— Дениска велел развеяться, — сказала Римма, когда тётя убрала телефон. — А вы вся больная. Тут одно из двух, теть Клав.
— Что ты придираешься к словам!
— Не придираюсь. Записываю. — Римма повернула к тёте экран телефона. — Вот. Завтра, к восьми, терапевт. Диспансеризация по ОМС, я вас записала по полису, всё бесплатно. Потом кардиолог. Послезавтра — суточный монитор давления, наденут прибор, будете носить сутки, он сам пишет. На четверг — гастроскопия, натощак, поэтому с вечера не есть. И анализы в семь утра, кровь из вены, тоже натощак.
Тётя Клава смотрела на экран. Губы у неё дрогнули.
— Это ж… это ж целая неделя по больницам.
— Четыре дня. Как вы и приехали. Лечиться.
— Я в театр хотела!
— В театр ходят здоровые, теть Клав. А вы вся больная. Может, в последний раз, вы сами говорили. Я не могла на себя такое взять — повести вас в оперетту, а вы там, не дай бог. Совесть не позволила.
Слово «совесть» повисло над клеёнкой. Тётя Клава открыла рот и закрыла.
Она была страдалица. Не крикунья — страдалица. Всю жизнь для сына, всю жизнь на копейку, всю жизнь «я потерплю, вы отдыхайте». Оружие тёти было — жертва. И вот жертву ей вернули лицом вперёд, аккуратно разложенную по кабинетам.
— Я думала, мы как всегда, — сказала тётя тихо. — По-хорошему.
— Как всегда — это как?
— Ну… сходим куда. Ты ж не жадная у нас.
— Не жадная, — согласилась Римма. — Записала вас к лучшим. Бесплатно. По полису. Кто ж о вас позаботится, если не я.
Утром тётя Клава к терапевту пошла. Куда деваться — сама же приехала лечиться, при живом-то свидетеле в лице участкового врача от такого не отвертишься. Врач, женщина усталая и обстоятельная, слушала жалобы сорок минут, всё записала, покивала.
— Раз столько всего беспокоит — обследуем как следует, — сказала она. — Правильно, что племянница настояла. В вашем возрасте гастроскопию раз в год — обязательно. И колоноскопию бы заодно.
— Колоно… чего? — Тётя Клава побледнела.
— Кишечник посмотреть. Раз уж вы из другого города, грех не воспользоваться. У вас же в райцентре очереди.
— Очереди, — эхом сказала тётя.
Днём был кардиолог. Кардиолог оказался дотошный, послушал, поохал за компанию, назначил тот самый суточный монитор.
— Наденем прибор, поносите сутки. Никаких театров, никаких кафе, режим покоя, соль исключить. Кофе нельзя. Волноваться нельзя. Вы же лечиться приехали?
— Лечиться, — сказала тётя Клава в третий раз за день. И посмотрела на Римму.
Римма смотрела в ответ. Ровно.
Вечером на кухне тётя предприняла манёвр.
— Риммочка, — голос стал ласковый, каким не был с порога, — а может, монитор этот в другой раз? Он же никуда не денется. А в субботу как раз «Летучая мышь» идёт, я по телику анонс видела. Сходили бы, а? Я угощаю.
Угощает. За семь лет впервые прозвучало «я угощаю». Прямо перед гастроскопией прорезалось.
— Нельзя в другой раз, теть Клав. Вы ж вся больная. Вдруг и правда последний раз, а мы монитор пропустим. Я себе не прощу.
— Да здорова я! — вырвалось у тёти. И осеклась.
Вот она, первая фальшивая нота. Голос, который семь лет ныл про хвори, вдруг стал звонкий и злой.
— Здоровы? — переспросила Римма.
Тётя Клава поняла, что проговорилась. Сжала губы. Собралась обратно в страдалицу, но поздно — слово вылетело, и обе его слышали.
— Устала я, — сказала она уже тише. — С дороги. Ноги гудят.
— Вот кардиолог и велел покой. Всё сходится.
На следующее утро был монитор. Прибор пищал каждые полчаса, надувал манжету, тётя Клава ходила по квартире обвешанная проводами и мрачнела. В кафе не пошли — режим. В театр не пошли — соль, покой, кофе нельзя. Тётя сидела в кресле у Риммы, смотрела телевизор без звука и вздыхала так, что вздохи было слышно на кухне.
— Я к тебе как к родной, — донеслось из комнаты.
Римма домывала посуду. Не ответила.
— Другие племянницы тёток по театрам водят, — громче.
— Другие тётки к племянницам лечиться не ездят, — сказала Римма спокойно. — А вы лечиться. Вот, лечитесь. Завтра гастроскопия.
Слово «гастроскопия» тётя Клава к тому вечеру произносить перестала. Обходила его. А оно надвигалось.
Позвонил Дениска. На этот раз тётя схватила телефон быстро, к уху прижала, отвернулась. Но квартира маленькая, а сын говорил громко.
— Мам, ты чего кислая? Отдыхаешь же. В театр сходили?
— Какой театр, Дениска, — прошипела тётя вполголоса, думая, что не слышно. — Она меня по врачам затаскала! Завтра кишку глотать заставляет! Забери ты меня отсюда!
— Так ты ж лечиться ехала, ты сама говорила…
— Говорила, говорила! Для красного словца говорила! А она взяла и всерьёз! Вся в мать, порода такая!
Римма стояла в дверях кухни. Тётя её не видела.
— Для красного словца, — повторила Римма негромко.
Тётя Клава обернулась. Телефон в руке.
Вот и всё. Легенда, которую семь лет возили в синем костюме, только что назвала себя вслух — сама, по громкой связи, при свидетеле. Римме не нужно было ничего доказывать. Тётя проговорилась дважды за два вечера, и второй раз — уже не оговоркой, а прямым текстом.
— Теть Клав, — сказала Римма ровно. — Гастроскопия в девять. Натощак. Я такси заказала на полдевятого.
Тётя Клава села на диван. Медленно. Не дошла до конца фразы, которую собиралась сказать Дениске, — телефон опустила на колени, и оттуда ещё тянулось «мам? мам, ты где?». Она молчала. Первый раз за семь лет молчала.
Утром она не поехала на гастроскопию. Утром она собрала чемодан.
— Дома долечусь, — сказала тётя Клава, застёгивая синий костюм на все пуговицы. — У нас тоже врачи есть. Чего я тут.
— Как скажете. — Римма достала из шкафа папку с направлениями, которые распечатала на неделю. — Вот, возьмите. Тут всё: гастроскопия, колоноскопия, монитор дописать. Дома покажете, вам продолжат. Направления действительны месяц.
Тётя Клава на папку не посмотрела. Взяла чемодан.
— Такси до вокзала вызвать? — спросила Римма.
— Сама доеду.
— На метро? Толкучка ведь. Вы ж больная.
Тётя Клава дёрнула чемодан и пошла к двери. У порога, не оборачиваясь, обронила:
— Бессердечная ты.
— Заботливая, — поправила Римма. — Записала вас к лучшим. Бесплатно.
Дверь закрылась.
Через две недели позвонила мама — ей Дениска нажаловался, а Римме мама пересказала. Тётя Клава по райцентру ходит и рассказывает, что московская родня её «уморить хотела, кишку заставляли глотать, ироды». Про Третьяковку и оперетту версия молчит. Дениска на Римму обиделся: мать вернулась расстроенная, отдых испортили. На вопрос мамы, кто в этот раз матери билеты и кафе оплачивать собирался, Дениска ответил уклончиво, что «это к делу не относится».
Дениска, к слову, за семь лет ни разу мать в Москву сам не свозил. Всё Римма. Отдыхать отправлял к двоюродной сестре — так дешевле. В этом году схема дала сбой.
Направления тётя Клава дома всё-таки в поликлинику отнесла — мама сказала, гастроскопию ей там в очередь записали на октябрь. Так что полечится. По месту жительства.
Тётя Клава теперь звонит Римме реже. Всё так же вся больная, всё так же сыплется — но лечиться в Москву больше не просится. В прошлый раз по телефону обмолвилась, что «у нас тут медицина не хуже вашей, а очереди даже меньше». Римма согласилась: конечно, теть Клав, меньше.
В июле у Риммы был отпуск. Она никуда не поехала. Сходила одна в ту самую оперетту, на «Летучую мышь», взяла билет в партер, один. В антракте съела мороженое в фойе, не глядя на цену.
Корешок от билета убрала в сумку. На память.
Гости нагрянули неожиданно