— Тётя Капа переезжает к вам! У неё давление, а у вас лифт и две комнаты — не жалко же!
Люба поставила чайник на подставку, не наливая. Свекровь объявила это за воскресным столом в их же кухне — торжественно, как погоду в новостях. Тётя Капа, сестра свекрови, сидела рядом и согласно кивала, поправляя на груди брошь с крупным серым камнем.
— Раиса Тимофеевна, — Люба обернулась. — Кто переезжает?
— Капитолина, кто ж ещё, — свекровь удивилась вопросу. — У неё пятый этаж без лифта, врачи не велят ходить. А у вас всё как для больного человека сделано. Лифт, поликлиника через дорогу, вторая комната пустует.
— Пустует, — эхом подтвердила тётя Капа. — Я уж и сервант начала разбирать. Хрусталь газеткой перекладываю, чтоб не побился в дороге.
Она это сказала буднично. Как о деле, где Любино участие — формальность, вроде подписи в углу.
Костя сидел напротив, между женой и матерью, и очень внимательно смотрел в телефон.
— Костя, — позвала Люба.
— М? — он не поднял глаз.
— Твоя мама говорит, к нам переезжает тётя Капа. Насовсем.
— Ну а что, — Костя подцепил вилкой огурец. — Мама слово дала. Неудобно теперь назад. Человек пожилой, комната всё равно стоит.
— Вот! — свекровь хлопнула по столу пухлой ладонью, кольца звякнули. — Сын-то понимает. А ты сразу в лицо меняешься. Капа тебе не чужая, между прочим. Родная кровь — это святое.
Люба молча собрала со стола пустые салатницы. Отнесла в мойку. Вернулась.
Вторую комнату они с Костей два года назад ремонтировали по вечерам сами, чтобы сэкономить. Обои клеили в четыре руки, Люба стояла на стремянке. Двушку в Реутове взяли в ипотеку четыре года назад — восемь двести, первый взнос два миллиона. Эти два миллиона — её, от проданной родительской квартиры в Рязани. Костин вклад в первый взнос был ноль. Но за столом об этом знали двое, а распоряжались комнатой трое.
— Раиса Тимофеевна, — Люба села. — А почему именно к нам?
— Так я ж объясняю! — свекровь всплеснула руками. — Лифт! Поликлиника! Вы молодые, вам не в тягость. У вас две комнаты на двоих — жируете, а старый человек по пятому этажу ползает.
— У вас тоже лифт, — ровно сказала Люба.
Свекровь запнулась на полсекунды.
— У меня своя жизнь. Я на пенсии отдыхаю, мне сиделка не по карману. А вы работаете, вам всё равно днём дома никого. Капа сама себя обслужит, только доглядеть некому.
Тётя Капа скромно потупилась над своей тарелкой, всем видом изображая человека, за которым нужен догляд.
Во дворе кто-то заводил машину. Костин статус «в сети» сегодня горел ярче лампочки в холодильнике, а сам Костя как будто вышел из чата, оставив одну аватарку.
— Люба, ну чего ты уперлась, — подал он наконец голос, не отрываясь от экрана. — Мама пообещала. Мне перед тётей Капой потом в глаза как смотреть?
— Обещала мама, — сказала Люба. — Комната в чьей квартире?
— Да какая разница чья! — вспыхнула свекровь. — Семья одна! Мы, между прочим, вам на эту квартиру помогали! Я на новоселье занавески во все окна пошила, шторы плотные, с ламбрекенами! Забыла?
— Помню, — сказала Люба. — Занавески помню. Красивые.
Через неделю у свекрови был день рождения, и там всё повторилось — уже при родне, при полном столе, громче и злее. Люба привезла торт из «Магнита», ценник триста двадцать на ленте не оторвала. Свекровь ценник заметила первым делом.
— Экономная у нас невестка, — объявила она гостям, разворачивая торт этикеткой к столу. — На старуху больную комнату жалко, а на себя тоже не шибко тратится. Ну да ладно.
За столом сидела вся родня: младшая сестра свекрови Зоя, Зоин муж Геннадий, племянник Славик с женой, сама тётя Капа. Геннадий молча ел заливное и ни во что не вмешивался. Зоя уже успела открыть Любину сумку с гостинцами и переложить конфеты в свою вазочку — «а то у Раи негде».
— Я вам так скажу, — свекровь встала с рюмкой компота. — Они больной старухе отказали! Родной тётке! Капитолина всю жизнь на заводе, ветеран, а племянник с женой ей угол пожалели. Квартира-то, между прочим, не с неба свалилась — мы помогали!
— Чем помогали-то, Рая? — вдруг спросил Геннадий, не поднимая головы от заливного.
Свекровь на секунду сбилась.
— Занавесками помогала! Шторы во все окна! И вообще — моральной поддержкой!
— А, — сказал Геннадий и вернулся к тарелке.
— Мам, ну хватит, — заёрзал Костя. Он привстал. — Я это… на балкон выйду, душно.
Костя ушёл на балкон и там завис, изучая соседский двор.
Люба открыла телефон. Полистала. Развернула экран к столу.
— Раиса Тимофеевна, — сказала она спокойно. — Вот ваше сообщение. Год назад. «Любочка, у нас с Капой давление, врач сказал, лифт нужен обязательно. Хорошо, что у Капы теперь трёшка от завода досталась, там и лифт, и поликлиника рядом, доживёт спокойно».
За столом стало тихо. Тётя Капа отложила вилку.
— Трёшка, — повторила Люба. — У тёти Капы. С лифтом. С поликлиникой через дорогу. Одна тётя Капа, одна трёшка, семьдесят с лишним метров. Я посчитала.
— Это… это другое, — свекровь заморгала. — Там ремонт нужен, там…
— Раиса Тимофеевна, — Люба положила телефон на скатерть. — Вы сами всё сказали. Кому не жалко, у того лифт и поликлиника. Это по вашей логике адрес тёти Капы. Слово дали вы — вам и держать. Комната у вас в трёшке пустует, сестра ваша. Мы поможем с переездом. К вам.
Тётя Капа медленно отодвинула от себя рюмку.
— Рая, — тихо сказала она. — Ты чего сервант-то мне велела разбирать? Я ж хрусталь весь газетой переложила. Мне теперь обратно раскладывать?
— Капа, помолчи, — прошипела свекровь.
— Нет уж, — Капа поджала губы. — Ты сказала — к молодым, там и лифт, и уход. А своя-то трёшка чем плоха? Я думала, у тебя с ними договорено. А оно вон как.
Свекровь потянулась к сумке, висевшей на спинке стула. Достала оттуда сложенный вчетверо тетрадный лист, где столбиком было что-то записано, — и торопливо сунула обратно, поглубже, под кошелёк.
Люба этот лист успела заметить. Список. Фамилии, стрелочки. У кого лифт, у кого метраж, кому кого. Целое штабное расписание переселения родни по чужим квадратным метрам.
— Мам, я такси вызвал! — крикнул с балкона Костя. — Тёте Капе до дома добросить!
Балконный сиделец вернулся к столу ровно тогда, когда стало безопасно.
Зоя молча вернула конфеты из своей вазочки обратно в Любину сумку. По одной.
Прошло недели три. Тётя Валя, соседка Раисы по площадке, встретила Любу у подъезда и, понизив голос, рассказала: Капа так и осталась зимовать у себя, в своей трёшке. Пожили с Раисой пробно недельку под предлогом «давление проверить вместе» — и разругались на третий день из-за того, кто выключает свет в коридоре. Выяснилось, что обещать сестре чужую комнату и жить с сестрой в одной квартире — вещи очень разные.
Костя пару раз заводил тему, что «мама переживает, надо помириться». Люба отвечала, что мириться ей не с кем — она ни с кем не ссорилась. Свекровь на восьмое марта прислала через Костю пачку зефира и записку «мир?». Зефир Люба съела.
Геннадий, по слухам от той же тёти Вали, теперь при каждом Раисином «а вот надо бы» невозмутимо уточняет: «чьими занавесками?».
А список из тетрадного листа больше на семейных столах не появлялся. Видно, лежит где-то в сумке, между кошельком и валидолом.
Люба зашла в приложение банка. Посмотрела остаток по ипотеке, прикинула, что при её темпе досрочных закроется на полтора года раньше. Комнату потом можно и под кабинет — двери там хорошие, плотные, никакой хрусталь не звякнет.
— Если ты мне откажешь, то считай, что матери у тебя больше нет!