– Смотри, он меня за палец схватил, – сказал Юра и засмеялся.
Даня лежал у него на руке в одной распашонке и правда держал его за палец, а Юра сидел не шевелясь, будто ему положили на руки что-то стеклянное. Я стояла у плиты и грела котлеты. Было двадцать восьмое июня, окно открыто, и я думала об одном: вот сейчас мы сядем и поедим вместе – за две недели после роддома мы ели по очереди, кто когда сумеет.
– Наташ, соль где?
– В шкафчике, там же, где всегда.
Он посолил, попробовал и сказал, что вкусно. Я села напротив и доесть свою половину не успела.
Телефон завибрировал на клеёнке и поехал к краю. Юра посмотрел на экран, потом на сына, потом опять на экран.
– Толян с мужиками сына обмывают. Ждут внизу.
– Юр. – Я взяла у него Даню и прижала к себе. – Хоть сегодня останься. Я с ним с шести утра на руках.
– Так я на час. Сына обмыть – это святое. – Он уже искал в коридоре ключи. – Ты ложись, я тихо приду.
– Он от тихого и просыпается. Ест в двенадцать и в три.
– Ну и я к двенадцати.
Дверь щёлкнула, и стало так тихо, что я услышала, как на кухне капает вода. В двенадцать я кормила Даню одна, стоя: сидя он выгибался и кричал. В три – тоже одна, и как раз в три в замке повернулся ключ.
Юра вошёл, держась за стену, весёлый, и заговорил шёпотом громче, чем днём.
– Наташ, ты не спишь? Слушай, Толян такое рассказал.
– Он только уснул.
– Так я же шёпотом.
Даня заплакал. Юра постоял в дверях, сказал, что ему утром рано, и ушёл спать. Я укачивала сына до пяти часов, а потом доела на кухне ту холодную половину котлеты.
К осени у нашей недели появилось расписание, и оно было не моё: пятница – гараж и «шестёрка» Толяна, суббота – баня, воскресенье – футбол, а после футбола пиво у Гены, потому что там собирались все свои. Ночи были мои. Все.
Жили мы в двушке его матери на Восточной, шестнадцать: Антонина Сергеевна съехала в свою однушку через два двора, говорила, что молодым надо отдельно. Четвёртый этаж, лифта нет. Коляску я спускала в два приёма: сначала её, потом сына.
После родов посыпалось всё разом – спина, зубы, гемоглобин, – и врач сказала: тяжелее пяти килограммов не поднимать. Даня к полугоду весил девять. Я купила себе широкий серый пояс на липучке, как у грузчиков, и надевала под халат: в нём было легче.
– Ты бы его снимала, когда я прихожу, – сказал Юра, глянув на меня от двери. – Как в больнице живу.
Я снимала.
В октябре у меня пропал талон к неврологу, который я ждала месяц. Юра обещал быть дома в шесть, в шесть написал «задержусь, ужинай без меня», а в половине восьмого я всё ещё стояла у окна с сыном на плече: он спал, и положить его – значит разбудить. Молока у меня после сентябрьской простуды почти не осталось, мы перешли на смесь, и в ту неделю я поняла, что могу теперь оставить его с кем угодно.
В воскресенье я разбудила Юру в шесть утра.
– Он твой до двенадцати, – сказала я и положила сына ему на живот. – Смесь в шкафу, бутылочки на сушилке.
– Ты чего? Я в два лёг.
– А я в четыре встала. Телефон я выключаю.
Я закрыла дверь в спальню, легла и проспала четыре часа – первый раз с июня. Когда вышла, в квартире было пусто, а на столе лежала записка из двух слов: «У матери». Вечером он привёз Даню и с порога сказал, что так больше нельзя: он на работе целый день, а его мать не двадцатилетняя.
– И я целый день дома, – ответила я. – Только я тут не отдыхаю.
– Я тебе ребёнка на день взял? Взял. А ты и этому не рада.
Он надел куртку и ушёл в гараж. А в январе он сказал это первый раз – и не мне, а Толяну.
Двадцать первого января, в субботу, Юра привёл Толяна с Геной смотреть хоккей и пришёл в новых сапогах. Высокие, с зелёными шнурками, для болота. Он поставил их в коридоре носками к стене, и Толян сразу присел на корточки:
– О, забродники?
– С весны буду в них стоять. Старые текут.
Я нарезала колбасу, поставила хлеб и ушла с Даней в комнату: от криков перед телевизором он просыпался. Стена у нас одна и тонкая, я слышала всё – и как они орали на второй шайбе, и как Юра в коридоре, провожая гостей, сказал:
– Не женись, Толян. Женился – и всё. Вместо жены нянька в халате.
Толян засмеялся. Гена сказал: «Да ладно тебе». Дверь закрылась.
Я вышла в коридор, села рядом с этими сапогами и достала из шкафа коробку от утюга. В ней лежали два конверта: на одном моей рукой написано «зубы», на другом его рукой – «рыбалка». В «зубы» мы складывали с сентября, он с получки, я с пособия, и к весне должно было хватить на два зуба из четырёх. Я открыла конверт: три тысячи.
– Из какого конверта? – спросила я.
Юра стоял в дверях кухни с полотенцем на плече.
– Ну из того. Потом положим.
– Мы полгода складывали.
– Наташ, сапоги нужны сейчас, а зубы твои не убегут. – Он помолчал и добавил другим тоном, будто вспомнил заодно: – И вообще. Ты бы себя в порядок привела, а то смотреть не на что. Раньше ты на каблуках ходила.
– Раньше я и спала.
– Все спят по-разному, – сказал он.
Я поставила коробку между его сапогами и своими разбитыми ботинками и сказала то, о чём думала третий месяц:
– Юра, мне нужна помощь. Не деньги. Два часа в день.
– Я деньги приношу. – Он посмотрел на меня так, будто я попросила машину. – Ты знаешь, сколько мужиков вообще ничего в дом не несёт? Тебе повезло, а ты недовольна.
Больше я не просила. Просить я снова научилась через два года – и совсем по-другому.
Утром я отвела Даню к свекрови, взяла из «рыбалки» столько же, сколько он взял из «зубов», и пошла в парикмахерскую на углу.
– Подровнять? – спросила мастер.
– Снимите всё.
Она сняла до плеч, потом ещё выше, и я всё это время смотрела не на себя, а на её ножницы. Дома Юра поставил сумку на пол, не донеся до места.
– Ты меня спросила?
– А ты меня спрашивал, когда сапоги брал из «зубов»?
– Это другое, – сказал он и стал разуваться.
– Это то же самое.
Две недели он ужинал у матери и рассказывал ей, что жена постриглась как солдат. Про солдата мне передала сама Антонина Сергеевна: привезла внука и разуваться не стала.
– Ты бы не выступала, Наташа. Мужик в дом несёт, чего тебе ещё. Волосы отрастут.
– Отрастут, – согласилась я.
В конверте «зубы» оставалось ровно на осмотр и снимок. Я записалась на июль. До июля мы с ним не дожили: четырнадцатого июня Дане исполнялся год.
Медовик я пекла в три вечера – днём было некогда. А торт с машинками Юра взялся привезти сам: сказал, что медовик – для взрослых, а ребёнку нужен настоящий, из кондитерской.
Четырнадцатое июня две тысячи двадцать третьего было в среду. К пяти пришла моя мама, Галина Ивановна, с холодцом, потом Антонина Сергеевна с яблоками, потом соседка Нина из тридцатой и Толян с пожарной машиной. В семь Юра взял ключи.
– Я за тортом. Тут же рядом.
В восемь мама разложила салат. В девять Даня стал тереть глаза, я его покормила и уложила. Гости всё сидели, мама с Ниной второй раз заводили разговор про рассаду, чтобы не молчать, а Толян позвонил Юре, послушал и сказал: «Не берёт».
Он пришёл в половине одиннадцатого. Без торта, с пакетом, а в пакете были сок и жвачка.
– Очередь, – сказал он с порога. – Ты не представляешь, что там за очередь.
– В магазине через два квартала.
– Наташ, ну ты чего. При людях.
Он положил телефон на стол экраном вверх и пошёл мыть руки. Я стояла у стола и собирала грязные тарелки. Экран засветился сам, и я прочитала: «Ты долго ещё там? Я жду».
Мама прочитала тоже: сразу взяла свою чашку и стала вертеть её за ручку, будто рассматривает рисунок.
Юра вернулся из ванной, вытирая руки о полотенце. Я развернула телефон к нему.
– Кто ждёт?
Он не покраснел. Посмотрел на меня, на мою стрижку, на фартук, который я не снимала с пяти часов, и сказал не тише, чем говорил про очередь:
– А чего ты хотела? Ты себя в зеркале видела?
При моей матери. При своей. При соседке Нине, которая тут же пошла в коридор за курткой, хотя её никто не гнал.
– Юра, не при людях, – сказала Антонина Сергеевна.
Не «что ты говоришь». Не «как ты можешь». Только «не при людях».
Толян ушёл, не допив, и в дверях сказал мне: «Ты извини». Мама стала собирать посуду, уронила ложку, и ложка так и осталась лежать на полу. А Юра сел за стол, посмотрел на салат и спросил:
– А поесть есть чего?
Вот на этом у меня всё и кончилось. Не на сообщении. На салате.
Я сняла с антресоли две сумки и стала складывать: детское, свои две кофты, документы, коробку от утюга с конвертами. И его кружку, белую, с отбитым краем, – зачем, я тогда сама не знала. Такси я вызвала на половину первого.
– Ты сейчас куда? – спросил Юра, стоя в дверях комнаты. – Ночь на дворе.
– К маме. Ключи на трюмо. Квартира твоей матери, я в ней ночевать не буду.
– Наташ, не дури. Утром поговорим.
– Утром я буду на Заречной.
– Ты подумай, на что жить будешь, – сказал он уже спокойно, как считают в магазине. – Пособие да мамина пенсия.
Коляску мы с мамой спускали вдвоём, по одному пролёту за раз, и пояс я не надела: он лежал в сумке на самом низу.
У мамы однушка: сына я укладывала в коляску, сами мы ложились на диван. Первые ночи я лежала и считала, на сколько месяцев мне хватит пособия.
Через две недели Антонина Сергеевна пришла на Заречную с яблоками. Села на табуретку у входа и сказала, что хочет видеть внука, что она мне не враг и готова и постирать, и посидеть.
– Пускать буду, – сказала я. – Только сюда, при мне.
Она покивала. Помолчала и добавила:
– И скажу тебе, чтоб ты знала, с кем ты жила. Он с этой Викой с ноября. Я знала и молчала, думала – перебесится.
Я опустилась на пол там же, в коридоре, спиной к стене.
– С какого ноября?
– С прошлого. – Она смотрела не на меня, а на свои яблоки. – Он у меня за всю зиму три раза ночевал, а тебе говорил – каждую пятницу.
Я подняла в телефоне нашу с ней переписку. Восемнадцатое ноября: «Наташенька, Юра у меня, я приболела, пусть побудет до утра». Девятое января: почти слово в слово. Всего таких сообщений было пять, и все написала мне она.
Значит, весь тот год, когда я не спала, таскала коляску на четвёртый этаж и снимала под халатом пояс, он ночевал не у матери.
Больно не было. Было стыдно – за пояс.
За месяц мы развелись. А в сентябре он женился. Я узнала от него самого: привёз Дане самосвал и сказал, что теперь у него семья, а квартира у Вики своя.
Год я прожила у мамы. В феврале двадцать четвёртого Даню взяли в ясли, а меня – оператором в пункт выдачи заказов на Тепличной, туда, где люди забирают то, что заказали в интернете. Смена утренняя, с девяти до трёх: вторую половину дня работает сменщица, а я успеваю за сыном. В конце мая я сняла однушку на Гончарной, четыре. Не своя, съёмная – зато без свекровьих обоев и без записок «У матери».
Первого июня Юра приехал ко мне сам. Привёз велосипед с ручкой и остался стоять в дверях, в носках, потому что тапок для него у меня не было.
Я посмотрела на его носки и услышала свой собственный голос:
– Проходи. Разувайся, я чай поставлю.
Он сидел у меня два часа. Даня катал велосипед по коридору и бился рулём о плинтус, а Юра пил чай и рассказывал, будто мы старые знакомые.
– У неё, знаешь, список на холодильнике. Плитку в ванной посмотри, шкаф собери, с Анькой в поликлинику.
– Анька – это дочь?
– Ага, шесть лет. – Он подвинул чашку. – Наташ, а котлеты у тебя те же, с луком? С тобой хоть поговорить можно, а не по списку жить.
Когда он ушёл, я вымыла его чашку и не убрала в шкаф: поставила на сушилку, отдельно, ручкой к себе. Через неделю купила ему тапки – синие, сорок третий – и поставила у двери. Свадебную фотографию, которую терпеть не могла, достала из коробки и поставила на полку так, чтобы её было видно от порога.
Я знала, что делаю. Я не говорила себе, что это ради Дани.
Дальше он приезжал сам, и всё чаще: хватало сказать по телефону, что сын спрашивал, когда придёт папа. В июне он был у нас два раза, в августе четыре, в октябре шесть. В декабре я перестала считать разы и стала считать вечера: их вышло одиннадцать. Он привык обуваться в мои тапки, привык, что кружка его стоит на сушилке чистая, и начал спрашивать о том, о чём перестал спрашивать ещё в первый год.
– А это кто тебя во дворе высадил? – спросил он в январе, не снимая куртки. – И накрасилась зачем? На пункт свой так ходишь?
– Так и хожу.
Денег он давал когда как, и я не просила: мне нужно было не это, а чтобы он приезжал.
Диму я к тому времени уже знала: он привозил нам коробки по вторникам и пятницам, а в октябре помог разобрать завал стеллажей и остался пить чай в подсобке. С марта мы были вместе. У него дочка Ксюша в другом городе.
Восьмого марта Юра вешал у меня полку над Даниной кроваткой. Ту самую, которую собирался повесить, когда сын ещё не ходил. Он сверлил, я держала уровень, пахло бетонной пылью, и телефон у него звонил трижды: он выходил на площадку и возвращался красный.
– Дела? – спросила я.
– К её матери должны были ехать, за город. – Он вкрутил второй саморез и подёргал полку. – Ничего. Съездят без меня.
Я знала про эту поездку от свекрови ещё в среду. И знала, что стоит сказать в четверг: «Даня всю неделю спрашивает, когда папа полку прибьёт».
В тот вечер, пока он ел котлеты, у меня в телефоне лежало сообщение от Димы: «Я после рейса, могу заехать». Я вышла на кухню и написала: «Не сегодня». Так я писала два года. Дважды я выпроваживала его по лестнице, чтобы они с Юрой не столкнулись у подъезда, и один раз он ждал меня в машине сорок минут, пока Юра укладывал Даню.
В марте таких вечеров стало семнадцать.
Двенадцатого апреля, в субботу, в девятом часу в дверь позвонили, и я открыла, не спросив, потому что ждала Диму.
Вика стояла на площадке в расстёгнутом пальто. Юра в это время сидел на полу у кроватки и укладывал Даню, а сын требовал третью сказку.
– Проходите, – сказала я и отступила. – Он сейчас его уложит.
Она посмотрела мимо меня в коридор. На синие тапки у двери. На кружку на сушилке. На фотографию.
Не прошла. Повернулась и пошла вниз, и каблуки её было слышно до второго этажа.
Через неделю она позвонила сама.
– Он у вас четыре вечера в неделю, – сказала она без здравствуйте. – У меня дочь спрашивает, где Юра. Ей шесть лет. Вы понимаете, что вы делаете?
– Это его сын, – ответила я. – Я отцу видеть сына запрещать не буду.
Она помолчала.
– Складно вы говорите.
И положила трубку.
В тот же вечер Юра уехал в одиннадцатом часу. Я вымыла две чашки: свою поставила на сушилку, а его убрала на верхнюю полку, где стоят те, из которых никто не пьёт. Подошла к окну – он сидел во дворе в машине и не заводил её. Я стояла, пока не погасли фары, и ладони пахли лимоном от посудного средства. Вот теперь он ждёт и не спит, подумала я.
А в мае он был у нас двадцать один вечер из тридцати одного.
Второго июня он позвонил в мою дверь с той самой серой сумкой, с которой ездил в баню.
– Она меня выставила, – сказал он с порога. – Квартира-то её.
– Проходи. Только ночевать поедешь к матери.
Он сел на табуретку в коридоре и стал развязывать шнурки. Тапки стояли рядом, разношенные за год до дыр.
– Вообще-то я сам ушёл, – сказал он через минуту. – Она мне поставила: или дом, или ты с Данькой каждый вечер. Я и сказал: значит, я пошёл.
– И куда пошёл?
– Ну как куда. – Он поднял голову и посмотрел на меня снизу. – Наташ, я же вижу, что ты меня ждёшь.
Я поставила чайник. Двенадцать дней я не говорила ни да, ни нет. Он приезжал каждый вечер, привёз рулон обоев с машинками и всё ждал, когда я скажу да.
Четырнадцатое июня двадцать пятого было в субботу. Дане исполнилось три.
С утра Дима надул восемнадцать шариков и привязал их к спинке стула и к балконной ручке. Мама приехала в двенадцать с холодцом, Антонина Сергеевна – в час, с пакетом яблок, как всегда: оглядела Диму от порога и не сказала ни слова. Медовик я испекла тот же. Дима втыкал в него свечки, одну Даня утащил и носился с ней по комнате.
Юра пришёл в два. С огромной коробкой – самокат – и с тортом. Настоящим, магазинным, с машинками, на четыре яруса. Такой стоит как две мои смены.
Он поставил торт на стол и увидел Диму.
– Это кто?
– Это Дима, – сказала я. – Мы вместе с марта.
В комнате стало тихо. Слышно было только, как скрипит колесо самоката.
– С марта, – повторил Юра.
– С марта, – подтвердила я.
Он засмеялся одним выдохом и заговорил в голос, не глядя ни на свою мать, ни на мою:
– А я, значит, у тебя кто был? Я к тебе как дурак каждый вечер. Я от жены ушёл. Я тебе полку вешал!
– Вешал, – согласилась я.
– Ты меня зачем сюда звала?!
Мама встала и увела Даню на кухню. Дальше двери он не пошёл – стоял там со свечкой в кулаке и смотрел на нас.
И я сказала при всех, ровно, потому что заготовила это давно.
– Звала. Специально. Каждый раз, когда у вас с Викой было что-то важное, я звонила и говорила, что Даня по тебе плачет. Восьмого марта ты у меня сверлил полку, а она тебе трижды звонила, и я знала, что вы собирались к её матери. Тапки я тебе купила, чтобы ты у меня разувался, как дома. Фотографию нашу поставила на полку, а я её терпеть не могу. И Диму я от тебя два года прятала. Сегодня не стала.
– Ты врёшь, – сказал он.
– В мае ты был у нас двадцать один вечер из тридцати одного, Юра. Ты у сына бывал чаще, чем у себя дома. Это не он тебя звал.
Антонина Сергеевна поставила чашку и сказала: «Господи».
– Ты понимаешь, что ты сделала? – Юра шагнул к двери и стал искать глазами свои тапки. – У неё дочь. Я этой девчонке два года отцом был.
– Понимаю.
– Ты меня использовала, – сказал он тише.
– Использовала. – Я взяла из коридора его тапки и вынесла на площадку, поставила у двери носками к стене, как он когда-то поставил сапоги. Кружку достала с верхней полки, положила в пакет и оставила рядом. – А теперь слушай про сына. Видеться будешь. У подъезда, по субботам, с двенадцати до двух. В квартиру ты больше не войдёшь.
– Я в суд пойду! Я порядок общения через суд определю, мне сказали, я имею право.
– Иди. Право имеешь.
Он стоял в носках на площадке и говорил ещё что-то: что я водила его за нос, что мать была права с самого начала, что я не человек. Я закрыла дверь.
– Ты его приманила и выкинула, – сказала мне свекровь, надевая плащ. – Я тебя, Наташа, вот такой и запомню.
– А я вас запомнила по вашим сообщениям, Антонина Сергеевна. Восемнадцатое ноября. Девятое января.
Она ушла, не попрощавшись с внуком.
Торт я оставила. Он был обещан Дане два года назад – пусть будет съеден. Мы зажгли три свечки, Даня дул четыре раза и не задул, и Дима задул за него.
Гости разошлись к шести, мама вымыла посуду и уехала. Дима собрал шарики в мешок, сел на подоконник на кухне и заговорил не сразу.
– Ты его два года сюда водила. А меня по лестнице выпроваживала.
– Выпроваживала.
– А со мной ты сейчас не играешь?
Я не ответила. Я стояла у стола и складывала бумажные тарелки одну в другую, и мне казалось, что если я досчитаю их до конца, он спросит что-нибудь другое. Он не спросил. И больше не спрашивал никогда.
Прошло четыре месяца. В суд Юра не пошёл. К подъезду он приходил три раза: в июне постоял с Даней у песочницы, в июле катал с ним мяч у гаражей, а в августе приехал, при рубашке, с деньгами.
– Давай сначала, – сказал он. – Ради Даньки. Я всё понял.
– Нет, Юра. Ни сначала, ни как-нибудь.
Деньги я взяла. Это Данины деньги, не мои.
Вика его обратно не приняла. В сентябре он уехал в Тулу, на стройку: там платят больше. В октябре алименты не пришли совсем, а в родственном чате, откуда меня забыли удалить, Антонина Сергеевна написала, что невестка сына приманила, обобрала и выкинула на улицу. Прощения он не попросил ни разу и не попросит: он до сих пор считает, что обманули его.
Даня каждую субботу выходит в коридор и спрашивает, придёт ли папа. Я говорю: не знаю. Врать я ему не буду, а правду в три года не расскажешь. Пояс на липучке я по-прежнему надеваю на смену: спина такая, какая есть. С Димой мы вместе, только теперь у нас в доме живёт его вопрос, и мы оба ходим вокруг него, как вокруг стола.
Если бы я тогда просто ушла – не звала, не жарила котлеты, не покупала эти тапки, – он бы жил себе с Викой, а у Дани был бы отец по субботам.
Перегнула я с этим днём – или он получил своё ровно там, где брал?
Полка над кроваткой висит криво, на два пальца ниже с правой стороны. Даня ставит на неё машинки, и я её не трогаю.
— Я придумала историю с его изменой, — сказала мать дочери