Нотариус снял очки и посмотрел не в бумаги, а на нас – сначала на Вику, потом на меня. Так глядят, когда уже знают конец и жалеют, что придётся читать вслух.
– Марина Ефимовна, Виктория Ефимовна, – он кашлянул. – Присаживайтесь. Инесса Робертовна, вы можете остаться.
Мать села рядом с Викой и положила ладонь ей на колено. Меня усадили с краю, у стены, будто я зашла спросить дорогу. Павел остался в коридоре – сказал, что дело семейное и что подождёт под дверью.
Отца схоронили в марте. Земля не оттаяла, могилу долбили ломами, и я всё думала тогда, как ему там холодно будет первую ночь. Прошло девять дней, и вот нас позвали в тесный кабинет с фикусом и жёлтой лампой над столом.
Герман Ильич читал ровно, без выражения. Городская квартира, трёхкомнатная, в центре, с высокими потолками – Виктории Ефимовне. Дом в Соснице и участок в двенадцать соток – Марине Ефимовне. Всё.
Я смотрела не на бумагу. Я смотрела на их лица. И не увидела ни удивления, ни неловкости. Вика повела плечом, будто ей повторили давно решённое. Мать чуть кивнула – так кивают, когда всё идёт по задуманному.
Вот это и резануло. Не квартира. Не развалюха, доставшаяся мне. А то, что они знали заранее. Пока я обмывала отцу лицо и заказывала венки, они уже поделили.
– Тут ещё, – нотариус помедлил, – по дому есть отдельная бумага, но она личная. Позже.
Мать напряглась, подалась вперёд.
– Какая ещё бумага? Мы наследники, нам всё положено знать.
– Она адресована Марине Ефимовне, – сухо сказал Герман Ильич. – И к разделу отношения не имеет.
Вика поднялась первой, потянулась ко мне, раскинув руки.
– Мариш, ну ты же не в обиде? Дом тоже неплохой. Воздух, сад. Вам с Пашей в самый раз, вы оба к земле.
Я отступила на шаг, и её руки повисли в пустоте.
– Не надо, Вика. И про воздух не надо.
Я расписалась там, где показал нотариус, взяла свой лист и вышла первой. Знала: открою рот здесь – расплачусь, а плакать при них не собиралась. В коридоре Павел поднялся навстречу, но я только качнула головой и пошла к лифту.
Герман Ильич догнал меня у самых дверей. Протянул тонкую папку.
– Это к дому. Отец ваш оставил на хранении. Просил передать вам лично, в руки, и чтобы без матери.
Я сунула папку в сумку не глядя. Тогда думала – квитанции какие-нибудь, старые счета за свет.
Мать вышла следом, под руку с Викой. Проходя мимо, обронила в сторону, будто в воздух:
– Спектакль устроила. Отец бы в гробу перевернулся.
Дома Павел разложил на кухне выписку и всё разглаживал её ладонью, будто от этого цифры поменяются.
– Марин, ты пойми. Квартира эта – миллионы. А тебе домишко, куда лет двадцать никто не ездил. Крыша течёт, забор лёг. Это несправедливо в открытую.
– Знаю.
– Так давай оспорим. Есть у меня знакомый юрист, толковый. Завещание оспаривают, если на человека надавили, повлияли. Ты же сама всегда говорила – мать Вику вперёд ставила.
Ставила. Сколько себя помню.
Мне было восемь, Вике – два, когда в дом принесли ящик мандаринов, редкость по тем временам. Мать пересчитала их и половину убрала на шкаф: «Это Вике, она маленькая, ей витамины нужнее». Я стояла на табуретке и считала оранжевые бока сквозь щель дверцы. Так и запомнила на всю жизнь: есть Викина половина, а есть общая, из которой иногда перепадает и мне.
Дальше было то же самое, только крупнее. Вике – новое пальто, мне – ушитое по росту. Вике – танцы и репетитор, потом свадьба в ресторане, потом ипотека, которую тихо гасили родители. А мне с малых лет одно и то же: ты у нас самостоятельная, ты справишься. Я и справлялась. Поступила сама, комнату снимала сама, замуж выходила – платье шила у знакомой, стол накрывали на свои.
Один раз я всё-таки заикнулась. Лет пять назад, когда родители разом внесли за Викину квартиру крупную сумму, а мне на юбилей подарили набор полотенец. Сказала матери вполголоса, осторожно: обидно немного. Она посмотрела так, будто я попросила чужое. «Тебе-то зачем? У тебя Паша, у тебя работа, ты не пропадёшь». И я замолчала. На годы замолчала. Проще было не поднимать, чем услышать это второй раз.
Вот в чём стыд. Я ведь сама их приучила. Улыбалась на общих обедах, привозила гостинцы, первая звонила с праздниками. Сама и вырастила в них уверенность, что Марине можно ничего не давать – Марина не обидится, Марина поймёт.
– В суд я не пойду, Паша.
– Почему? Ты же имеешь право.
– Потому что это на год, если не дольше. Юристы, экспертизы, был ли отец в здравом уме, когда подписывал. Я не пущу чужих людей копаться в его голове. И судиться с родной сестрой за папину квартиру – нет. Не буду цепляться за его гроб руками, как они.
Павел отвернулся к окну. Спорить не стал, но по спине было видно, что не согласен.
На сороковой день мы всё же поехали к матери. Народу пришло немного: две тётки, соседка снизу, мы. Помянули, посидели. И почти сразу Вика заговорила про ремонт.
– Мы стену снесём, между кухней и залом. Кухню во всю стену, остров посередине. Дизайнер уже приходил, замеряет.
Отца сорок дней как схоронили, а у неё дизайнер замеряет. Я держала в руках его любимую чашку с отбитой ручкой – мать выставила её на поминальный стол – и молчала.
Мать разливала чай и поглядывала на меня, ждала, что я скажу. Я не сказала ничего. Тогда она заговорила сама, мягко, будто про погоду за окном:
– Ты, Мариночка, у нас всегда была устроенная. Тебе помощь никогда не требовалась. А Вике тяжелее, ты же видишь. И отец так считал, покойник.
Я поставила чашку на блюдце. Негромко, но все услышали.
– В суд я не пойду, мама. За квартиру не бойтесь, она ваша. Но и сюда я больше ходить не буду. И к Вике не приду. Хватит с меня обедов, на которых мне отводят край стола.
Тётки замерли с бутербродами. Вика открыла рот, но мать её опередила:
– Ну и иди. Гордая нашлась. Вся в отца пошла.
– Вся в отца, – согласилась я и встала.
В машине, пока Павел прогревал мотор, я вспомнила про папку. Достала. Внутри – документы на дом, план участка, ключ на бечёвке. И между бумагами сложенный вчетверо тетрадный лист, отцовским корявым почерком: «Маришка, съезди в Сосницу. Там моё. Ты поймёшь».
Мы поехали в мае, когда подсохли просёлки.
Сосница оказалась хуже, чем помнилось. Дом осел на один угол, наличники облупились, крыльцо шаталось под ногой. У калитки стояла старая вишня – дикая, необрезанная, вся в сухих ветках, крону давно никто не подрезал. Но участок дышал: сквозь бурьян лезла молодая крапива, пахло прогретой землёй и смородиновым листом.
Накануне я звонила Вике – хотела забрать из квартиры хоть что-то отцовское. Книги его, фотографии, старые бумаги.
– Да выбросила я весь этот хлам, – сказала она между делом, я слышала, как звякает у неё ложка в чашке. – Тетради какие-то, книжки, коробки с бумажками. Мы же ремонт затеваем, куда это всё. Грузчики на помойку снесли ещё в апреле.
Я стояла с телефоном у уха и не могла выговорить ни слова. Всё, что отец собирал полжизни, уехало в мусорный контейнер, пока сестра выбирала цвет кухонного острова.
Потому в Соснице я искала жадно. Мы с Павлом вычистили сарай, отодрали трухлявые доски с верстака. И там, в жестяной коробке из-под грузинского чая, замотанной в клеёнку, лежало то, ради чего он и звал меня сюда.
Сверху – толстая тетрадь в клеёнчатой обложке. Садовый дневник. Что посадил, в какой год, как принялось, что вымерзло. Ровные столбики за долгие годы.
А под тетрадью – стопка сложенных листков, стянутых аптечной резинкой. Я сняла резинку. Развернула верхний.
«Маришка, тебе сегодня семь. Мать говорит – нечего сюсюкать, ты большая. А я всё равно напишу. Посадил тебе сегодня вишню у калитки, будет твоя».
Следующий. «Маришка, тебе двенадцать. Приезжала с классом на картошку в соседнее село, а ко мне не забежала. Ну ничего. Вишня прижилась, тянется вверх».
Ещё один, размашистый, буквы прыгают. «Маришка, тебе восемнадцать. Поступила сама, никого не просила. Мать всем хвастает, будто она хлопотала. А ты сама. Горжусь – а сказать не умею».
Я опустилась прямо на пол сарая. Павел присел рядом на корточки, молча, только руку положил мне на плечо.
Я считала их долго, разворачивая один за другим. Сорок один листок. За каждый мой год, с семи лет и до этой последней зимы. Он писал их здесь, за столиком под вишней, и ни одного не отдал.
На одном, лет десять назад, стояло: «Хотел на день рождения тебе конверт передать при всех. Мать говорит – Марина нежностей не терпит, только засмеёт. Ну пусть полежит с остальными».
А на другом, поновее: «Денег скопить тебе не сумел, всё как-то на Вику уходило, мать так поворачивала. Зато посадил. Дом худой, а земля добрая. Придёшь – сама увидишь, что тут твоего больше, чем в той квартире стен».
Вот оно. Не отец меня задвигал всю жизнь. Не он выбирал Вику. Он писал мне сюда – а матери верил, когда та твердила ему, что мне ничего этого не нужно, что я гордая и холодная.
Последний листок был короче прочих, чернила посвежее. «Маришка. Квартиру мать Вике отпишет, я знаю, спорить не стал, сил уже нет. У Вики не задержится, помяни моё слово. А тебе – Сосницу. Здесь всё моё, и ты одна сбережёшь. Прости, что молчал всю жизнь. Так спокойнее было».
За забором скрипнула калитка. Сосед, дед Гаврилыч, заглянул через штакетник, приставив ко лбу ладонь козырьком.
– Ефимовна? Похожа, похожа. Ефим Тихонович один сюда ездил, всё под вишней сидел, писал чего-то в тетрадку. Говорил – это, мол, Маришкина дача, ей отпишу. А мать твоя как наведается – только про Вику да про Вику, и в дом-то заходить брезговала. Он молчал, губы вот так поджимал.
Дед помолчал, поскрёб щетину.
– Прошлым летом уже плох был, а всё просил: полей, Гаврилыч, вишеньку у калитки, Маришкину. Не дай засохнуть. Я и поливал. Вон стоит, живая.
Я убрала листки обратно в коробку и прижала её к груди. В голове было пусто и ясно разом. Всю жизнь я думала, что отец меня недолюбливал, а он просто был из тех, кто любит молча и на бумаге, которую боится отдать. И всю жизнь между нами стоял один и тот же человек – и переставлял слова так, как ему было удобно.
Одно я знала твёрдо: эту коробку они не увидят. Никогда. И к обедам с краем стола я не вернусь, чего бы они мне теперь ни наобещали.
Дом оформили на меня в сентябре, через шесть месяцев, как положено.
В нотариальной конторе мы снова оказались все вместе – Вика с матерью подписывали своё, я своё. Вика листала телефон, показывала матери какую-то плитку, посмеивалась. А в перерыве мать отвела меня в коридор, к окну.
– Мариночка. Ты вот что. В доме отцовском вещи остались – часы его наручные, документы, тетради, если какие завалялись. Это семейное, не одной тебе принадлежит. Собери, привези, разделим по-честному.
Я поняла сразу, что ей нужно. Не часы.
– Тетради вам зачем, мама?
– Затем, что там про отца. Про всю нашу жизнь. Не тебе решать, чему лежать, а чему в печку идти.
Аптечная резинка. Сорок один листок. И та строчка – про то, что она говорила ему обо мне все эти годы.
– Ничего вы из Сосницы не получите, – сказала я тихо. – Ни тетрадей, ни фотографий. Фотографии, кстати, Вика уже на свалку свезла, вы у неё спросите. А что от отца в доме осталось – останется у меня.
– Да как у тебя язык поворачивается. Я мать твоя.
– Были матерью. Теперь у вас одна дочь. Ей всё и делите.
Я вернулась в кабинет, подписала свой лист и уехала не прощаясь. В тот же вечер убрала оба номера – её и Викин – в чёрный список. А тёткам, которые тут же принялись названивать, сказала коротко: с той стороны родни у меня больше нет, и пересказывать мне ничего не надо.
В ноябре ко мне на дачу приехала тётя Шура, мамина двоюродная сестра. Я впустила, налила чаю – с ней-то мы не ссорились. Только она села за стол и сразу пошла с главного.
– Марин, ну нельзя же так. Родная кровь. Мать слегла, давление скачет, всё из-за тебя убивается. Люди-то что скажут – дочь мать похоронила заживо, из-за квартиры взбеленилась.
– Не из-за квартиры, тётя Шура.
– А из-за чего? Из-за стенки старой да тетрадок? Ты приезжай, повинись, и она отойдёт. Мать всё-таки, одна такая.
Я поставила перед ней варенье, села напротив.
– Я не повинюсь. Мне не в чем. Передайте ей: я не приеду. И вас больше пусть не гоняет, тётя Шура, у вас колени больные, а дорога сюда неблизкая.
Она поджала губы, отодвинула чашку.
– Камень ты, а не человек. Ефим и то мягче был.
– Отец сорок лет молчал. Я намолчалась за него.
Тётя Шура уехала обиженная, и больше эмиссаров ко мне не слали.
Осень и всю следующую весну мы с Павлом поднимали Сосницу. Он менял нижние венцы, перекрывал крышу, ставил новый забор из штакетника. Я белила, конопатила, копала, разбирала отцовский сарай до последней доски. Дом выпрямился, перестал крениться на угол. Я вычистила заросшие грядки и посадила ровно то, что было записано в дневнике его рукой: смородину у бани, малину вдоль дорожки, молодые вишни на смену старой. В сарае, под тем же верстаком, нашла его старую лопату с гладким от ладоней черенком и работала только ею – новую, купленную в городе, так и оставила у стены. Руки к вечеру гудели, ладони покрылись мозолями, но спалось после этого крепко, без снов.
Как-то в июне Павел уехал в город за трубами, а я осталась одна до темноты. Дотемна возилась в саду, а потом села на скамейку под той самой старой вишней – под которой сидел отец. Налила чай в его эмалированную кружку со сколом на боку. Стало очень тихо, только где-то за оврагом кричала выпь. И впервые за все эти месяцы у меня не сдавило горло. Я просто сидела и дышала, и мне не нужно было никому улыбаться.
Звонок пришёл через год, поздней осенью. Номер незнакомый, городской, я взяла машинально.
– Мариночка, – голос матери, и я узнала его с первого слова. – Не бросай трубку. У Вики беда стряслась.
Я не бросила. Слушала.
Квартиру Вика продала ещё той зимой, вскоре после раздела. Деньги вложила в дело какого-то мужчины, с которым сошлась, – салоны, франшиза, «за год озолотимся». Не озолотились. Мужчина пропал вместе с вывеской, деньги сгорели, остались долги и съёмная комната у вокзала. У Вики не задержалось. Ровно как отец и написал на последнем листке.
– Марина, она же сестра тебе родная. У тебя вон дом отцовский, большой стал, я слышала, вы его подняли. Пустила бы её пожить, места хватит. Хоть на зиму. Или деньгами выручила бы, ты же теперь при хозяйстве.
Голос у матери дрогнул, и она заговорила быстрее, глотая слова: Вика плачет ночами, к ней ходят какие-то люди из-за долгов, стучат в дверь, а сама она, мать, уже старая, и Вике теперь некуда деться, и неужели я такая злопамятная, что из-за старой обиды дам родной крови пропасть.
Я стояла на крыльце своей Сосницы. За спиной топилась печь, на плите доходило варенье.
– Мама, вы же сами всю жизнь мне говорили: Марина устроенная, ей помощь не нужна. Вот и я вам теперь то же самое отвечаю. Разбирайтесь сами.
– Бессердечная ты. Отец бы тебя не узнал.
– Отец мне сорок один раз написал, что узнал бы. И что дачу оставил именно мне, потому что у Вики ничего в руках не держится. Он вас насквозь видел, мама. Больше не звоните с этого номера, я его тоже закрою.
Я положила трубку и внесла новый номер в чёрный список. Варенье на плите поднялось шапкой – я сняла пенку, убавила огонь и до самого утра о них не вспоминала.
Второе лето я встретила в Соснице уже как в своём доме.
Мать больше не звонила. Через тёток иногда долетает: я жестокая, бросила семью в беде, всегда была с гнильцой. Вика где-то снимает угол у вокзала, устроилась то ли администратором, то ли ещё кем. Мы не виделись с того дня у нотариуса и, думаю, уже не увидимся.
Отцовский дневник я переписала набело в новую тетрадь и веду дальше – что посадила, когда взошло, что прихватило морозом. Чайная коробка с листками стоит на полке над столом под вишней, и я не перечитываю их часто, чтобы не затёрлись на сгибах. Записалась в местный садовый клуб, вожу теперь соседок за черенками, а Гаврилыч кличет меня по-свойски – Ефимовна.
Иногда, копая грядку, ловлю себя на мысли: может, надо было смолчать. Взять развалюху, ни с кем не рвать, остаться при семье – и была бы у меня и мать, и сестра, пусть такие, но свои.
А потом разгибаюсь и смотрю на сад.
Права я была, что похоронила их живыми, – или надо было стерпеть ради семьи?
Старая вишня у калитки в это лето зацвела впервые за много лет. Я налила чаю в отцовскую кружку и села под ней, там, где сидел он.
Мама сама выбрала мужа для дочери