Егор придвинул ко мне лист и сверху положил ручку.
– Подпиши, и разойдёмся по-людски.
Я отодвинула лист обратно. Ручка скатилась со стола и укатилась под соседний столик.
– Сначала суд посмотрит, кто девять лет платил за квартиру на Полевой.
Он за ручкой не полез. Смотрел в окно кафе, где у рынка сгружали ящики с яблоками, и лицо у него сделалось серым, как необработанный торец плиты.
– Уля, не трогай Полевую.
– Поздно.
Я вышла первой и не обернулась.
А до того дня было пятнадцать лет, и все пятнадцать я смотрела ровно туда, куда мне показывали.
Цех переехал на Кирпичную в сентябре – за семь месяцев до того кафе. Помещение было втрое больше старого, с высокими окнами и новой вытяжкой, и Егор первую неделю ходил по нему, как по своей квартире: трогал стены, стучал костяшками по трубам, примерялся, где встанет форматник.
Обмывали в субботу. Я напекла два противня пирогов с капустой и приехала на автобусе, потому что машину он забрал с утра.
Столы составили из верстаков, накрыли рулоном обёрточной бумаги. Мужики из бригады пришли с жёнами, кто-то принёс гитару, которую так и не расчехлили.
А на дальней стене, между щитком и окном, висели фотографии в одинаковых чёрных рамках. Он вешал их с самого начала, с того первого подвала на Заводской.
Первый станок. Первая бригада из трёх человек. Первая машина с логотипом на борту. Первый большой заказ – кухни в новостройку на Ветеранов.
В тот вечер он вешал одиннадцатую фотографию. Влез на табурет, приладил гвоздь, выровнял по уровню, потому что иначе не умел.
– Ровно? – спросил он через плечо.
– Ровно, – сказал мастер Гриша.
Я стояла с полотенцем в руках и считала рамки. Одиннадцать штук – вся его жизнь под стеклом.
Меня не было ни на одной.
Егор поднял стакан.
– Мужики, вы знаете, с чего мы начинали. Подвал, один станок, я и Гриша. Я это всё вытащил на себе. Никто не помогал, никто копейки не дал. Сам.
Мужики застучали стаканами.
Я смотрела на новую фотографию. На ней бригада стояла у ворот, а сбоку, у самого края, – мальчишка лет одиннадцати в оранжевой каске. Каска была ему велика и сползала на брови.
Жена Витьки, молоденькая, в блестящей кофте, спросила меня через стол:
– А вы у него в цеху кем?
– Я в поликлинике. Прививки ставлю.
– А-а, – сказала она и повернулась к мужу.
Егор услышал и добавил, не оборачиваясь:
– Уля у меня по медицинской части. Уколы, бинты. Домашний тыл.
Мужики опять засмеялись, и мне пришлось улыбнуться, потому что не улыбнуться было бы хуже.
– А это кто? – спросила я потом, когда он подошёл за пирогом.
– Заказчика сын. С отцом приезжал, каску напялил, не отобрать было.
Он засмеялся и взял второй кусок.
– Уль, а капусту ты в этот раз пережарила.
Я поставила тарелку и вытерла руки о фартук.
– Егор, а первый станок мы на что взяли?
За столом стало тише. Гриша поднял голову.
– Ну на что, на кредит, – сказал муж.
– На бабушкину квартиру. Двушку на Гвардейской продали в одиннадцатом году, все деньги – в подвал на Заводской. Я тогда до весны в одной юбке ходила, у меня вторая порвалась, а купить было не на что.
Тишина продержалась секунды три.
– Уля, ну не за столом же, – сказал он и улыбнулся мужикам. – Женщины, они помнят всё. Особенно юбки.
Засмеялись. Не все.
Я сняла фартук, положила его на верстак рядом с противнем и пошла к двери.
– Ты куда? – спросил Егор.
– Домой. Пироги доедайте.
Автобус я ждала двадцать минут и всю дорогу держала пустую сумку на коленях. Противни остались в цехе, я их так и не забрала.
Домой он пришёл в первом часу, пахло от него не водкой, а чужим освежителем воздуха, но я тогда об этом не подумала.
– Ты чего вообще? – сказал он, стягивая ботинки. – Мужики решат, что я на бабьи деньги живу.
– А ты на чьи живёшь?
– Уля, я тебе за пятнадцать лет хоть раз в чём отказал? Шуба есть, машина есть.
– Машина твоя.
– Наша.
Он ушёл в душ, и разговор на этом кончился.
А в октябре попросил ещё раз.
Просил он всегда одинаково. Не с порога. Сначала ужин, потом новости, потом что-нибудь про Гришину спину, и только после – между делом, глядя в телефон:
– Уль, там линия кромочная подвернулась. Бэушная, но немцы. Отдают за полцены, потому что человеку срочно.
Я мыла посуду и не поворачивалась.
– Сколько?
– Ну, сколько есть.
Своих денег у меня было ровно столько, сколько я находила ночами. Я работаю в прививочном кабинете в детской поликлинике на Луговой, ставка там смешная, но я брала подработки: медосмотры в летнем лагере, уколы на дому старикам с нашего двора, а зимой – дежурства за девочек, у которых дети маленькие.
Всё это уходило в цех. Не сразу, конечно. Сначала на аренду, потом на пилу, потом на человека, который сбежал с авансом, потом на вытяжку, потом на просроченный счёт за электричество.
Расписок я никогда не брала. Мы же семья.
А ребёнка мы откладывали не один раз и не два. В тринадцатом – потому что съезжали из подвала. В шестнадцатом – потому что переезжали на Литейный и брали кредит. В девятнадцатом – потому что от него ушли двое рабочих и надо было пережить зиму. В двадцать первом – потому что все сидели по домам и заказов не было совсем.
Каждый раз он говорил одно и то же слово: «год». И каждый раз я это слово принимала, потому что оно было короткое и не страшное.
– Егор, мне сорок один.
– И что?
– Я в среду была у Изольды Львовны. Она сказала: тянуть больше некуда. Совсем некуда.
Он положил телефон экраном вниз.
– Уль, ну ты сама подумай. Сейчас контракт на подходе. Год – и всё, встаём на ноги. Год потерпи.
Я вытерла руки и достала из сумки направление. Обычный листок, синяя печать, фамилия, дата. Повесила на холодильник под магнит – магнит был в виде клубники, дочка Гришина подарила.
– Вот. Талон на двадцатое.
– Двадцатого я в Череповце.
– Перенеси.
– Уля.
Он сказал моё имя так, как говорят «отстань», и ушёл в комнату.
Утром я поехала на работу. За смену через мой кабинет прошло десятка три чужих детей: годовалые ревут заранее, трёхлетки торгуются, матери держат их за плечи и повторяют «не больно, не больно». Я ставлю, заклеиваю, пишу в карту и зову следующего.
В обед Рената, наша старшая, поставила передо мной чай.
– Уль, ты хоть раз у него в бухгалтерии была?
– Зачем?
– Затем. Пятнадцать лет носишь, а бумажки ни одной. Ты вообще знаешь, на кого цех оформлен?
– На него.
– Вот и я о том.
Я хотела ответить резко, а вышло тихо:
– Рен, я не хочу знать. Мне страшно.
Она пожала плечами и ушла на процедурную.
Вечером Егор в третий раз завёл про немецкую линию.
– Нет, – сказала я.
– В смысле нет?
– В прямом. Денег не дам.
Он замер с вилкой в руке.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Я в понедельник открою свой счёт и буду складывать туда подработки. И трогать их не дам.
– Уля, это же общее.
– Общее у нас в тумбочке. А это моё.
Три дня он со мной не разговаривал. На четвёртый принёс хризантемы, поставил в банку и сказал, что всё нормально, обойдётся.
Двадцатого он был в Череповце.
А в декабре мне пришло сообщение из банка: просрочка по кредитному договору от шестнадцатого года. Тому самому, который я оформляла на себя, потому что у него белой зарплаты не было, а у меня была. Тому, который он мне клялся закрыть ещё в двадцатом.
В цех я приехала днём в четверг, между сменами, с пакетом из аптеки: у Гриши болела спина, я везла ему мазь и рецепт.
Егора не было. Пахло опилками и разогретым клеем, кто-то в глубине пилил, радио бубнило про пробки.
Софья Марковна сидела в закутке, который у них называется бухгалтерией: стол, сейф, календарь с котятами за две тысячи двадцать третий год. Она вела бухгалтерию цеха с тринадцатого года, ей шестьдесят восемь, и в декабре она уходила совсем.
– Ульяна Романовна, – сказала она и встала. – Хорошо, что вы. Я вам звонить собиралась и не решалась.
Она открыла сейф и достала папку. Обычную, картонную, с завязками.
– Тут копии. Оригиналы я не трогала.
В папке лежали квитанции. Коммуналка, домофон, капремонт. Полевая, двенадцать, квартира сорок один. Оплачено со счёта цеха. Каждый месяц. Ровно, как по часам, с шестнадцатого года.
– Что это?
Софья Марковна села и сложила руки на столе.
– Ульяна Романовна, я одиннадцать лет молчала. Мне на пенсию через две недели, и я не хочу с этим уходить.
– Софья Марковна.
– Там живёт женщина. Вероника. И мальчик. Мальчику одиннадцать. Это сын Егора Николаевича.
Я стояла и прижимала папку к себе обеими руками, как чужого ребёнка.
– Вы уверены?
– Я мальчику свидетельство копировала. Своими руками. В графе «отец» – Дёмин Егор Николаевич.
– Софья Марковна, почему сейчас?
Она сняла очки и положила их на календарь с котятами.
– Потому что в марте я делала проводку по вашему кредиту и увидела, куда он в шестнадцатом ушёл. И с тех пор сплю плохо. – Она помолчала. – Вы мне два года назад тут давление мерили, помните? Я тогда чуть не сказала. И не сказала.
За стеной пилили. Радио сообщило, что на Московском проспекте авария.
Я вышла из закутка и пошла вдоль стены с фотографиями. Одиннадцать рамок, ровно по уровню. Дошла до последней.
Мальчик в оранжевой каске стоял сбоку и щурился на солнце. У него были Егоровы брови – широкие, сросшиеся на переносице.
А сама каска висела на гвозде у второго верстака. Оранжевая, детская, с наклейкой в виде молнии.
Не сын заказчика. Его сын.
Я вышла на улицу и села на бетонный блок у ворот. Сидела, наверное, минут десять, и в голове было одно: из пятнадцати лет одиннадцать рядом со мной жил чужой человек.
Потом достала телефон и вызвала такси.
Полевая, двенадцать – это девятиэтажка за трамвайным кольцом, серая, с новыми окнами. Сорок первая квартира на пятом.
Дверь открыла женщина в спортивных штанах и растянутой кофте. Моложе меня, но не сильно. Волосы собраны заколкой-крабом.
– Вам кого?
– Я жена Егора Дёмина.
Она не побледнела. Не отшатнулась. Она отступила на полшага и придержала дверь.
– Вы Ульяна?
– Я Ульяна.
– Он говорил, что вы давно всё знаете. Что вы просто не хотите развода из-за квартиры.
В прихожей за её спиной стояли кроссовки сорок третьего размера. Егоровы. На вешалке висела его серая куртка, та, в которой он ездит на замеры.
Скандала не было. Я даже голос не подняла.
– Он вам это говорил? Что я всё знаю?
– Каждый год повторял. – Она подтянула рукав кофты. – Слушайте, я вас не звала. Я одиннадцать лет живу, как живу, и оправдываться перед вами не буду.
– Я и не прошу.
Я спросила единственное, что мне тогда было нужно:
– Когда вы сюда въехали?
– В шестнадцатом. Весной. – Она помолчала. – Вы бы шли, а то Захар из школы придёт.
Я спустилась на площадку между четвёртым и пятым и постояла у окна. Внизу мужик выбивал ковёр, и каждый удар отдавался в раме.
Шестнадцатый год. И кредит на моё имя – оттуда же.
На следующее утро я отпросилась с работы и поехала в банк за выпиской.
Выписку мне распечатали на четырёх листах.
Кредит на девятьсот тысяч. Оформлен на меня в марте шестнадцатого, цель – приобретение оборудования. Деньги ушли в тот же день одной суммой на счёт продавца квартиры на Полевой. Первый взнос.
Платила по нему я. Девять лет, со своей зарплаты медсестры, я отдавала банку деньги за квартиру, в которой живёт другая женщина с его ребёнком.
Домой я приехала в шесть. Егор был уже там – сидел на кухне в куртке, не разувшись, и это значило, что разговор он готовил заранее.
– Уля, сядь.
Я не села.
– Я подал на развод, – сказал он. – Сегодня.
– Хорошо.
Он не ожидал «хорошо» и на секунду сбился.
– Ты, наверно, догадывалась.
– Не догадывалась. Мне сказали.
– Кто?
– Неважно.
Он потёр лицо ладонями. И сказал то, что я потом слышала во сне ещё месяца три.
– Уль, они меня ждали одиннадцать лет. Понимаешь? Одиннадцать лет мальчик спрашивал, почему папа не ночует. Я больше не могу так. Я хочу, наконец, жить с семьёй.
– А я тебе кто была?
– А ты была моя опора, – сказал он серьёзно, без всякой издёвки. – Ты, Уля, святой человек. Я тебя не бросаю. Квартира тебе останется, я на неё не претендую. Живи.
– Пятнадцать лет.
– Уль, ну а что пятнадцать лет? Ты сама детей не хотела, ты сама всё в цех несла. Я тебя за руку не тянул.
– Ты говорил «год».
– Ну говорил. – Он развёл руками. – Так ведь и правда каждый год что-то было.
Квартира, про которую он так щедро сказал «останется», – однушка на первом этаже, купленная в четырнадцатом, с трубами, которые текут каждую весну.
Я открыла сумку, достала выписку и положила перед ним. Сверху – ксерокопию договора продажи бабушкиной двушки на Гвардейской.
– Читай.
Он посмотрел, но не притронулся.
– Это что?
– Это первый взнос за Полевую. С моего кредита. Который я до сих пор плачу.
– Уля, это оборотные деньги были. В бизнесе всё перетекает.
– А это, – я подвинула второй лист, – бабушкина квартира. Твой первый станок. Твой подвал на Заводской. Твоё «никто копейки не дал».
Он всё-таки взял листы. Подержал. Положил обратно.
– Чего ты хочешь?
– Развод – пожалуйста. Хоть завтра. Но своё я заберу. И этот кредит доплачивать будешь ты.
– Через суд, что ли?
– Через суд.
– Уля, ты чего. – Он усмехнулся, впервые за вечер. – У тебя на руках ничего нет. Ни расписки, ни договора, ни одной моей подписи. Кто тебе поверит?
– Софья Марковна, – сказала я. – Она ведёт вашу бухгалтерию с тринадцатого года и на пенсию выходит через неделю. Ей терять нечего.
Вот тут он перестал усмехаться.
Свои вещи он собрал в тот же вечер, за сорок минут. Взял две спортивные сумки, ноутбук и коробку с инструментом. Кроссовок в прихожей у нас больше не осталось.
Софья Марковна позвонила мне через два дня, вечером.
– Ульяна Романовна, он мне сегодня предлагал остаться. С прибавкой. Я отказалась.
– Зря, наверное.
– Не зря, – сказала она. – У меня внучке восемнадцать. Я хочу ей в глаза смотреть.
А ещё через неделю я узнала, что цех переоформлен на Аду Тихоновну, его мать. Дарением. Всё оборудование, вся техника, весь товарный остаток – на семидесятитрёхлетнюю пенсионерку, которая шурупа от самореза не отличит.
Юриста мне нашла Рената – через свою племянницу.
Он посмотрел бумаги, поводил ручкой по строчкам и сказал, что дело тяжёлое, но не пустое: договор продажи бабушкиной квартиры, кредитный договор, банковские проводки, показания бухгалтера, платежи по чужому адресу со счёта фирмы. И что дарение матери за две недели до иска суд очень не любит.
Ещё юрист сказал одну вещь, которую я запомнила дословно:
– Если он переведёт заказы на чужое юридическое лицо, взыскивать будет не с чего. Смотрите за его клиентами.
В феврале мы подали иск. В конце марта юрист заявил ходатайство, и второго апреля суд наложил арест на счета цеха.
Пятого Егор позвонил и позвал в кафе у рынка. Тот самый разговор, где он двигал ко мне лист и говорил про «по-людски». Два миллиона и отзыв иска – взамен я забываю про Полевую, про кредит и про бабушкину квартиру.
Я не подписала.
Дальше пошло быстро и некрасиво.
Девятого апреля цеху надо было платить за партию плиты под большой заказ – для сети кухонных салонов «Гранд-мебель». Со счёта не ушло ни рубля. Сроки поехали.
Их управляющий Аркадий Семёнович позвонил мне сам – телефон ему дала Софья Марковна.
– Ульяна Романовна, я не лезу в семейное. Но мне надо понимать, будет цех работать или нет.
Я могла ответить «не знаю». Могла отправить его к Егору.
Я сказала другое:
– Приезжайте, я вам всё покажу.
И показала. Определение суда, выписку по кредиту, дарственную на мать. Он читал минут двадцать, ни разу не перебив, и в конце сказал только: «Понял».
Через неделю «Гранд-мебель» разорвала договор.
Гриша позвонил вечером того же дня.
– Уль. Ты чего творишь-то?
– А что я творю?
– Меня, Витьку, Серого и Пашку – всех на улицу. У меня Настюха в институте, у Витьки ипотека. Мы-то тебе что сделали?
Я стояла у окна и смотрела, как во дворе мужчина выгружает из багажника детский велосипед.
– Гриш, а вы все знали?
Он помолчал.
– Ну как знали.
– Так знали или нет?
– Уль, это не наше дело было.
– Вот и это не ваше.
Я положила трубку и потом два дня не могла заставить себя перезвонить.
В конце апреля у крыльца поликлиники меня ждала Ада Тихоновна. Стояла в своём вязаном берете, с сумкой-тележкой, и смотрела, как я выхожу.
– Уля, я тебя пятнадцать лет дочкой звала.
– Вы меня звали Улей. Дочкой – ни разу.
– Не придирайся. – Она перехватила тележку. – Ты пойми, я тебе зла не желаю. Но ты же мальчика без отца оставляешь. Захарке одиннадцать, он на борьбу ходит, за это платить надо. А ты цех рушишь.
– Вы про него знали?
Она посмотрела мимо меня, на урну.
– Знала.
– Сколько?
– С самого начала почти.
Мимо прошли две мамочки с колясками, и я подождала, пока они завернут за угол.
– Ада Тихоновна, вы одиннадцать лет ходили ко мне на блины и знали. И ни разу не сказали.
– А что бы это изменило?
– У меня было бы одиннадцать лет.
Она поджала губы и покатила тележку к остановке. Оглянулась только раз, у бордюра, и сказала громче, чем надо:
– Бог тебе судья.
Первое заседание было пятнадцатого мая. Софья Марковна пришла со своими тетрадями и говорила сорок минут – ровно, по датам, без единого лишнего слова, как человек, который двенадцать лет вёл чужие цифры и запомнил каждую.
Егор в тот день не смотрел в мою сторону ни разу.
Я вышла из здания суда в половине пятого и села на лавку на остановке. Автобус пришёл и ушёл. Пришёл второй и тоже ушёл.
Руки у меня не дрожали. Внутри было пусто и очень тихо, как в квартире, из которой вынесли мебель.
И я сидела и думала: вот, оказывается, как это. Никакой радости. Просто впервые за пятнадцать лет никто не решал за меня, куда мне смотреть.
Решение вынесли в конце июня, а в силу оно вступило в августе.
С Егора взыскали четыре миллиона двести тысяч и обязали закрыть кредит. Дарение матери суд признал недействительным. Осенью цех пошёл с молотка: форматник, кромочник, вытяжку, компрессор развезли тремя лотами. Помещение на Кирпичной сдали обратно арендодателю.
Егор устроился сборщиком в чужую мастерскую на Обводном. Гриша ушёл на завод. Витька, говорят, уехал в Тюмень вахтой.
Егор, Вероника и Захар живут на Полевой втроём. Квартиру я не тронула – юрист говорил, что можно попробовать, а я отказалась.
Мне не звонит никто из них.
Я сняла квартиру на Луговой, в двух остановках от поликлиники, и записалась на курсы – хочу уйти в частный медцентр, там процедурным платят вдвое. В октябре была у Изольды Львовны. Она посмотрела бумаги, помолчала и сказала, что шансы есть, но небольшие, и что надо было приходить лет пять назад.
Направление с синей печатью так и висело на холодильнике в старой квартире, под магнитом-клубникой. Когда я съезжала, я его сняла и выбросила вместе с магнитом.
Мне сорок один. Часть взысканного уже пришла с торгов, остальное будут удерживать из его зарплаты годами. Ещё у меня съёмная однушка и расписание курсов на холодильнике. Детей у меня нет и, скорее всего, уже не будет.
Я могла взять два миллиона в том кафе и не трогать никого.
Победа – но стоила ли она того?
Вчера у ворот бывшего цеха на Кирпичной висело объявление об аренде. Я прошла мимо и не сбавила шаг.
Мама-«помогатор»: хоть плачь, хоть смейся