Дед разложил на кухонном столе три рулона обоев и придавил края чашками, чтобы не сворачивались.
– Верунь, иди сюда. Выбирай.
Я вытерла руки о полотенце и наклонилась. Слева серые в полоску, посередине что-то под мрамор, справа мелкая тёмная вишня по светлому.
– Вишню, – сказала я.
– Так и думал. – Он сгрёб два рулона под мышку. – Значит, вишню.
Дачу мы продали в мае. Двадцать восемь лет он её строил сам: сначала времянку, потом сруб, потом веранду с цветными стёклами. А прошлой осенью не смог подняться на второй этаж без остановки, и мы оба это заметили, но ничего друг другу не сказали. Весной он произнёс за завтраком одно слово: продаём. Я не стала спорить.
Деньги легли на книжку. Дед достал тетрадь в клетку, ту самую, где раньше вёл счёт мешкам цемента, и вывел печатными буквами новый столбик. Окна. Ванная. Плитка. Проводка. Обои. Тридцать четыре года в этой квартире не делали ничего, кроме побелки потолков.
В дверь стукнули два раза. Так стучит только Ася из квартиры напротив.
– Вера Кузьминична, вам извещение. И ведро ваше с площадки подняла, чего оно там стоит.
Она втащила ведро с землёй. Из земли торчал прутик с тремя листьями – черенок от дачной антоновки, дед выкопал его в последний день и всю дорогу вёз на коленях.
– На балкон пока. Весной во дворе высадим.
Ася поставила ведро и села на табуретку, которую сама же в прошлом году и подколотила. Ей двадцать девять. Она росла в квартире напротив, и я помню её в шапке с помпоном, за нашим столом, с ободранными коленками, потому что мать её работала в две смены и приходила к десяти. Дед чинил ей велосипед. Я жарила ей блины. Мать её потом вышла замуж и перебралась в Кинешму, а Ася осталась в той квартире одна. Теперь она сидит на почте за окошком и таскает нам всё тяжёлое.
– Тонометром пользуетесь, Николай Фомич?
– А как же, – сказал дед и отвернулся к окну.
Ася посидела ещё немного и ушла к себе, а в июне, в субботу, приехала Влада. Открыла своим ключом, тем самым, что мы дали ей на восемнадцатилетие, с брелоком-подковой. Сунула мне пакет с конфетами, разулась, стянула с Тимоши куртку.
– Ну что, деда, продали фазенду? Наконец-то. Я тебе сто раз говорила, что она вас в могилу сведёт.
Тимоша уже полез под стол за дедовой линейкой. Дед подхватил его и посадил на колени. Правнуку четвёртый год, и на этих коленях он сидит с тех пор, как научился ходить.
Внучка живёт у нас с четырёх лет. Наташа, дочь наша, уехала тогда за новым мужем в Мурманск и оставила девочку на месяц, а месяц растянулся на двадцать три года. Первые два лета присылала деньги. Потом перестала и стала присылать открытки на Новый год. Влада называла меня бабой Верой, а деда – просто дедой, и в школу её водила я, и на танцы возила я, и все её ангины лечила я.
– А деньги куда? – спросила она, размешивая сахар.
– На ремонт, – сказал дед. – Вон, смотри, всё расписано.
Он подвинул ей тетрадь. Влада взяла её двумя пальцами, полистала, и лицо у неё стало такое, будто ей подсунули чужой чек.
– Стеклопакеты за сколько?
– По смете.
– Деда, вы серьёзно? – Она отложила тетрадь. – Вам семьдесят один и шестьдесят восемь. Вы будете жить в пыли полгода, с этими работягами, ради чего? Ради плитки?
– Ради того, чтобы у меня в ванной не текло по стене, – сказала я.
– Ну заклейте вы её. – Влада засмеялась и посмотрела на Тимошу, будто ждала, что он тоже засмеётся. – Слушай, баб Вер. У меня кухня разваливается. Мне бы хоть часть. Хоть треть. Я отдам, ты же знаешь.
Она говорила это спокойно, как просят соль.
Я посчитала про себя. Свадьбу мы ей делали на сорок человек, с рестораном и с платьем из салона на Первомайской. Первый взнос за её однушку внесли мы. Машину, «Солярис» с рук, покупал дед и сам её потом обслуживал. Курсы на бровиста – мы. Коляска у Тимоши – наша.
– Нет, Владусь, – сказала я. – Эти деньги на нашу квартиру. Мы в ней живём.
Она поставила чашку. Не допила.
– Ясно, – сказала она. – Ну живите.
Одевала Тимошу молча, а на площадке обернулась и добавила, что раньше я была добрее. Дверь закрылась. Дед посидел, потом придвинул к себе тетрадь и стал стирать резинкой строчку с проводкой.
– Не стирай, – сказала я.
Неделю она не звонила. На восьмой день явилась не одна, а с мужчиной в чистой ветровке и с рулеткой на поясе.
– Знакомьтесь. Руслан. Он у моей подруги квартиру делал, всё по уму.
Руслан обошёл комнаты, пощёлкал ногтем по батарее, померил окно.
– С чего начинать будем, хозяйка? – спросил он у Влады.
Именно у неё. Он даже не посмотрел в мою сторону.
– Начнём с окон, – сказала Влада. – Потом ламинат по всей квартире, потом санузел под ключ. Обои эти вишнёвые уберите, они квартиру дешевят.
– Это моя спальня, – сказала я.
– Баб Вер, ну ты в неё смотришь, а покупатель будет смотреть в другое. – Она щёлкнула ручкой. – Всё, что мы вкладываем, должно идти в цену. Иначе это деньги в стену.
Мы. Я услышала это слово и посмотрела на деда. Он стоял в дверях кухни, в старой рубашке с закатанными рукавами, и держался за косяк.
Руслан назвал сумму. Она была больше дедовой сметы втрое.
– Аванс сорок процентов, – сказал он. – Влада Олеговна сказала, в понедельник переведёте.
– Когда сказала?
– Ну она мне и звонила. Я ж под вас неделю бригаду держу.
Дед отпустил косяк и сел на табуретку. Лицо у него стало нехорошее, а я к нему не подошла, я смотрела на внучку.
– Владуся, – сказала я. – Ты кому-то обещала наши деньги?
– Я договорилась, чтобы вас не обманули. Спасибо, кстати, можно не говорить.
Я взяла телефон и при них обоих набрала номер из объявления, которое давно висело у нас в подъезде на доске. Игорь, отделочные работы, местный, живёт в четвёртом доме, делал ремонт Асиной матери восемь лет назад.
– Игорь? Вера Кузьминична, третий подъезд. Приходите завтра к десяти, посмотрите квартиру.
Положила трубку и повернулась к Руслану.
– Ничего в понедельник не будет. Ни аванса, ни бригады. Простите, что вас продержали.
Руслан пожал плечами, свернул рулетку и ушёл. Он-то как раз не обиделся.
Влада стояла посреди коридора и смотрела на меня так, будто я на её глазах что-то сломала.
– Ты меня опозорила перед человеком.
– Это ты меня опозорила, – ответила я. – Он ушёл отсюда с мыслью, что тут хозяйка ты.
– А кто? – спросила она.
И ушла, не закрыв за собой дверь.
Два года назад я пролежала девять дней с воспалением лёгких. Ася тогда взяла на почте отгулы и ходила к деду утром и вечером: варила, гладила, отвозила ему в больницу мои очки, потому что он один в автобусе теряется. Влада в те дни прислала в семейный чат красное сердечко и написала «держись, бабуль». Один раз. Я это помню не потому, что считаю. Я это помню потому, что тогда мне и в голову не пришло обидеться.
Дед в тот вечер не стал ужинать. Достал из кладовки ящик с инструментом, поставил на стол и стал перебирать зубила по одному, как перебирают бумаги, когда не знают, куда девать руки.
– Плитку я сам положу, – сказал он. – Что я, плитку не клал.
– Положишь, – сказала я. – Куда ты денешься.
А в среду позвонила Влада и попросила не рассказывать никому про Руслана. Особенно Артёму, своему мужу.
Плитку поехали выбирать в четверг. Влада позвонила сама, сказала, что отвезёт, что у неё выходной, что нечего нам таскаться на двух автобусах.
Тимошу оставили с дедом. Он усадил правнука на пол в большой комнате и высыпал перед ним коробку со старыми гайками – Влада всегда морщилась, а Тимоша перебирал их часами.
В магазине пахло цементом и картоном. Я нашла то, что искала, почти сразу: светлая плитка с еле заметной сеточкой, спокойная, без блеска.
– Эту, – сказала я консультанту.
– Не эту, – сказала Влада. – Мы возьмём вон ту, серую, крупноформат.
Консультант, мальчик лет двадцати, посмотрел на меня, потом на неё.
– Оформляйте на меня, – сказала Влада и полезла в сумку за телефоном. – Я тут решаю.
Я стояла между двух стеллажей с образцами и молчала. Мимо шла женщина с рулоном линолеума, обошла нас и извинилась.
– Владуся, – сказала я. – Плитку выбираю я.
– Баб Вер. – Она заговорила тише, но ровно настолько, чтобы её всё равно слышал весь отдел. – Давай честно. Вы эту квартиру проедаете. Вы кладёте в неё мои деньги. Когда вас не станет, я всё равно буду тут всё переделывать, потому что вкус у вас из восемьдесят девятого года. Так хоть не мешайте делать сразу нормально.
Мальчик-консультант отвернулся к монитору и стал очень внимательно в него смотреть.
– Договор доставки на Астахову Веру Кузьминичну, – сказала я ему. – Паспорт вот. Плитка светлая, та, что я показала, и не спорьте, пожалуйста, ни с кем, кроме меня.
– Ты сейчас серьёзно?
– Совершенно.
– Мне что, выйти?
– Как хочешь, – сказала я. – Ты у нас гостья, Владуся. Хорошая гостья, любимая. Но гостья.
Она вышла. Я расплатилась картой, договорилась о доставке на вторник и потом больше часа добиралась домой на двух автобусах, потому что машина уехала без меня. Ноги у меня к вечеру гудели так, что я разулась прямо в лифте.
На площадке сидела Ася с пакетом молока на коленях.
– Вера Кузьминична, к вам приходили. Артём.
– Какой Артём? Владин?
– Он самый. Час у двери простоял, я его к себе завела, чаем поила. Шуруповёрт Николая Фомича принёс, он у него с прошлого лета лежал. Сказал, вечером позвонит.
Артём пришёл в девятом часу. Он у нас всегда был тихий, здоровался в пол и на праздниках сидел с краю. А тут сел на кухне, положил руки на клеёнку и стал говорить, не поднимая головы.
– Вера Кузьминична, я от неё ушёл. Через неделю после того, как вы ей отказали.
– Как ушёл? Она у нас после этого два раза была и слова не сказала.
– Она много чего не говорит.
Он говорил ровно, будто повторял выученное. В марте он взял в долг у своего же напарника, чтобы выкупить половину шиномонтажа на Полевой. Взял, потому что Влада сказала: дачу продают, деньги будут наши, вопрос решённый.
– Она мне ещё до свадьбы вашу квартиру показывала, – сказал он. – Стояли вот тут, в коридоре, вы за хлебом вышли. Она говорит: смотри, две комнаты, кирпич, центр. Года три-четыре потерпеть.
Дед сидел напротив и не двигался.
– А когда вы отказали, – продолжал Артём, – она мне сказала, что я даже попросить нормально не могу. Что другой бы мужик давно эти деньги вытряс. Мы из-за этого месяц не разговаривали, а потом я собрал сумку.
– А долг? – спросил дед.
– Отдаю. Помесячно.
Он допил чай, встал и в дверях сказал ещё одно, самое ненужное:
– Вы Тимошку не бросайте только. Он не виноват.
Влада приехала в воскресенье в двенадцать. Без Тимоши. Она даже не разулась – прошла в комнату прямо в кроссовках, по постеленному картону, и остановилась посреди пыли.
– Значит, он тут был. Мне он сам написал.
– Был, – сказала я.
– И вы, конечно, всё выслушали. Всё, что он про меня наговорил.
– Мы выслушали, – сказал дед. – Ты хочешь что-то поправить – поправляй, мы сидим, слушаем.
И вот тут её прорвало.
Она говорила минут двадцать. Что мы сломали ей жизнь. Что все нормальные бабушки и дедушки помогают внукам, а не устраивают себе музей с плиткой. Что она с четырёх лет живёт с чувством, будто должна нам за каждую тарелку супа. Что мать её бросила, а мы этим пользовались всю жизнь.
– Вы понимаете, что вы делаете? – Она обвела рукой комнату. – Вы закапываете в эту стену мою квартиру. Мою. Другой у меня не будет. И вам её ещё сколько лет носить, эту плитку? Пять? Семь? Вы даже стеклопакеты свои не переживёте.
– Ты сядь, – сказал дед. – Ты сядь и подумай, что ты сейчас говоришь.
– А я подумала. Я двадцать лет думала. – Она наступила на угол картона, и он поехал. – Артём ушёл, потому что вы сказали «нет». Слышишь, деда? Не потому, что я плохая. А потому, что вы сидите на этих деньгах и меряете плитку.
Дед встал.
Я хорошо помню, как он встал. Опёрся о стол костяшками, поднялся и открыл рот, чтобы что-то сказать. И не сказал.
Он сел обратно. Правая рука пошла к груди, к самому верху, под ключицу, и лицо у него стало не белое даже, а какое-то серое.
Сердце не выдержало.
Дальше всё было быстро и плохо. Я выскочила на площадку и колотила в дверь напротив, потому что телефон свой не нашла. Ася прибежала в халате, вызвала скорую, открыла окно, нашла в тумбочке тот самый тонометр. Влада стояла у стены и повторяла, что она ничего такого не сказала.
Скорая приехала через двенадцать минут. Дед лежал на диване и всё пытался объяснить врачу, что у него на вторник доставка плитки.
Ася поехала с нами. В больничном коридоре она держала пакет с его вещами и не села ни разу, хотя стульев было полно. Потом сбегала вниз, в аптеку у входа, и принесла всё по списку от медсестры, и я до сих пор не знаю, сколько она за это отдала, потому что чек она выбросила ещё в лифте.
Влада приехала через два часа, к реанимации, с термосом.
– Пусти меня к нему.
– Нет, – сказала я.
– Баб Вер, ты что.
– Не сегодня. И не завтра. – Я говорила очень тихо, потому что рядом сидела женщина и плакала. – Он тебя двадцать три года на плечах носил. Ты сегодня в его доме сказала ему, сколько он ещё проживёт. Я тебя к нему не пущу.
– Ты не имеешь права.
– Имею. Я его жена.
Она поставила термос на подоконник и заплакала. Я не подошла. Потом она вытерла лицо и спросила, что теперь – ей вообще не приходить, что ли.
– Ключ, – сказала я.
– Что?
– Ключ от нашей квартиры отдай. Тот, с подковой.
Она долго стояла и смотрела на меня. Потом сняла его со связки, положила рядом с термосом и ушла.
Ася в этот момент как раз вернулась от поста медсестры и сказала, что деда переводят в палату и что до среды никого не пускают вообще.
Так что я никого никуда не пустила. Просто я успела сказать это первой.
Деда выписали в конце августа. Он вернулся в квартиру, где уже стояли новые окна, лежал картон на полу и пахло грунтовкой, сел на табуретку в коридоре и просидел так минут десять, ничего не говоря.
Игорь работал тихо и брал по смете. Плитку положили без деда – он только приходил и смотрел, как ложится шов, и один раз попросил переделать угол у ванны. Переделали. Тетрадь в клетку лежала на подоконнике, и дед каждый вечер вычёркивал в ней строчку. Проводку вычеркнул сам, окна вычеркнул сам, а против ванной поставил галочку и сбоку приписал: «Игорь, спасибо». Он никогда никому не писал спасибо в тетрадях.
Ася приходила через день, мыла за бригадой полы в коридоре и уносила мешки со строительным мусором вниз, к контейнерам, по два за раз. Я ей говорила, чтобы бросила. Она отвечала, что ей всё равно вниз идти.
Влада звонила. Первую неделю каждый день, потом через день, потом раз в неделю. Спрашивала про здоровье, передавала приветы от Тимоши, ни разу не спросила, за что я её тогда не пустила. Один раз обмолвилась, что Артём подал на развод и что теперь ей одной с ребёнком, и что если бы кое-кто летом не пожадничал, всё было бы иначе.
В ноябре я позвонила дочери в Мурманск.
– Наташ, мы с отцом идём к нотариусу. Квартиру завещаем Асе. Соседке нашей, ты её помнишь, она с Владой в одном дворе росла.
Наташа кричала минут пять. Что мы выжили из ума. Что чужому человеку. Что у неё дочь и внук. Что она сейчас же берёт билет.
– Бери, – сказала я. – Столько лет никак не могла собраться, а тут вдруг.
Билет она не взяла.
Нотариус была женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке, и она три раза спросила, понимаем ли мы, что делаем, и объяснила про обязательную долю. Мы всё поняли. Дед подписал первым, потому что у него почерк лучше.
На лестнице конторы я села на подоконник между этажами и расстегнула пальто. Внизу шумела улица, кто-то смеялся у входа. Дед стоял на две ступеньки ниже и держал папку под мышкой. Впервые за полгода у меня перестало ныть под ложечкой – там, где ноет, когда ждёшь звонка и заранее знаешь, о чём он будет.
– Ну что, Верунь, – сказал дед. – Пойдём, у нас там плинтус не прибит.
Влада приехала на четвёртый день. С Тимошей. Она поставила его в коридоре, у самой двери, и он сразу пошёл в комнату, где под подоконником так и стояла дедова коробка с гайками.
– Мать позвонила, – сказала Влада. – Это правда?
– Правда.
– Асе? Соседке?
– Асе, – сказала я.
Она засмеялась. Плохо засмеялась, коротко.
– За сумки, да? За то, что она вам молоко носит? Вы понимаете, что она вас дождётся и продаст всё за неделю?
– Может, и продаст, – сказала я. – Её дело.
– А Тимоша? – Она показала на комнату, где на полу сидел её сын и раскладывал гайки по размеру. – Он вам кто? Он-то в чём виноват? Вы его без угла оставляете.
– Тимоша получит от тебя, – сказала я. – Ты его мать. А от нас он получит то, что мы ему дадим при жизни. И будет приходить, когда ты его привезёшь.
– Не привезу, – сказала она.
– Значит, не привезёшь.
Она стояла в дверях в расстёгнутом пальто и была очень похожа на себя пятилетнюю, ту, которая топала ногой у трюмо, когда я не давала ей мои бусы. Мы её такой и вырастили. Я это знаю, и дед это знает, и мы про это друг с другом не говорим.
– Вы пожалеете, – сказала она.
– Уже, – сказал дед из комнаты.
Она забрала Тимошу и увела. Он успел обернуться и помахать деду гайкой.
Прошло два месяца. Ремонт закончили в декабре, к Новому году. В спальне мелкая вишня по светлому, как я хотела, и в ванной больше не течёт по стене.
Влада не звонит. Наташа звонит – каждое воскресенье, вежливо, ровно, и каждый раз в конце разговора спрашивает, не передумали ли мы насчёт бумаги. Мы не передумали. Про завещание Асе я сказала сама, за чаем, и она полдня ходила красная и говорила, что ей это не нужно, что она и так будет ходить, и что мы могли бы этого не делать. Могли бы. Тимошу мы не видели с ноября.
Дед иногда садится на кухне и смотрит на телефон. Не звонит. И я не звоню.
Правильно мы сделали или всё-таки перегнули – квартира-то одна, а внучка тоже одна?
Вчера он вынес ведро с яблоней во двор и трижды обошёл клумбу, выбирая место.
Ты не хочешь ничего решать, Илья? — спросила Вера у мужа в присутствии его матери