– Марин, ты сумки-то в холодильник разбери, я не успеваю, – сказала мама и села к телефону. – Верочке звоню, у неё опять беда.
Я разбирала пакеты. Творог, масло, курица, гречка на две недели – всё, как всегда, привозила я по субботам. Мама с трубкой у уха ходила из кухни в комнату и обратно, и я слышала только её половину разговора: «а он что?», «а ты?», «ну потерпи, дочка, потерпи». Отец, мой папа Николай Степанович, сидел в кресле с палкой у батареи и смотрел в окно. Спина у него после зимы совсем разболелась, до туалета доходил, держась за стену.
Я младшая. Мне сорок два, сестре Вере сорок шесть. Сколько себя помню, у Веры всегда была беда, а я всегда её разгребала. Точнее, разгребала не я – разгребали мама с папой, а деньги на это давала я. Так уж повелось. Я бухгалтер в автопарке, считать умею, и в семье почему-то решили, что раз я считаю чужие деньги на работе, то и своих у меня всегда хватит на всех.
Мама положила трубку и вздохнула так, что стало слышно на всю кухню.
– У Веры-то что стряслось? – спросила я.
– Да Артёмка её без работы сидит, а квартиру снимать надо. Она уж и не знает, где взять. Плачет.
Артёму, Вериному сыну, двадцать. Он не работает, потому что «не нашёл себя». Ищет себя лет пять уже.
Я поставила курицу в морозилку и вспомнила, как в прошлом году так же привезла родителям денег на новый холодильник – старый совсем тёк. Холодильник стоял передо мной, тот же самый, ржавый снизу, с примотанной изолентой ручкой. Куда ушли деньги, я тогда не спросила. Теперь-то я догадывалась куда.
– Мам, – сказала я. – Я вообще-то не про Веру спросить хотела. Я к вам приехала.
Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неуместное.
– Ну ты-то у меня молодец, ты сама справляешься. За тебя я спокойна.
Вот это «за тебя я спокойна» я слышала всю жизнь. Это значит: тебе ничего не надо, ты сильная, а вот Верочке трудно. Я вытерла руки о полотенце и села напротив отца.
– Пап. Тебе к врачу надо. Со спиной так нельзя.
– А, – махнул он рукой. – Помажу, пройдёт.
Не пройдёт. Я это знала, и мама знала. Врач в декабре прямо сказал: нужен курс, физиопроцедуры, грязи. Санаторий. А в санаторий у нас в семье никто никогда не ездил, потому что «дорого» и «Верочке нужнее».
И тут я решилась. Я это уже полгода решала, а сказала только сейчас.
– Я вам путёвку беру. В санаторий, оба поедете. С грязями, с процедурами, папе для спины, тебе для давления. Я всё оплачу. Точка.
Мама заморгала.
– Дорого же.
– Не ваша забота дорого или нет. Я на это который год откладываю. Всё уже почти собрано. Едете – и всё.
Отец первый раз за вечер повернул ко мне голову.
– Правда, что ль, дочь?
– Правда, пап.
Он ничего не сказал, только опять уставился в окно, но палку зачем-то переставил ближе к себе, будто уже собрался вставать и ехать. А мама тут же потянулась к телефону.
– Ой, Верочке скажу, вот обрадуется. Может, и она бы с нами съездила, ей отдохнуть тоже надо.
Я забрала у неё трубку прямо из рук.
– Мам. Путёвка на двоих. На тебя и на папу. Вера пусть сама себе отдых оплачивает. Сначала вы. Хоть раз в жизни – сначала вы.
Мама поджала губы и отвернулась к плите. Она обиделась. В нашей семье, если я не даю Вере, обижаются всегда на меня, а не на Веру.
Через три недели я привезла им конверт. Не деньги – в конверте лежала сберкнижка, на которую я складывала по чуть-чуть с каждой зарплаты все эти годы, и путёвка, которую я уже присмотрела. Санаторий в Кисловодске, заезд с двадцать шестого мая, на восемнадцать дней. Задаток я внесла в понедельник, чтобы место не ушло.
– Вот, – сказала я и положила конверт на стол между сахарницей и хлебницей. – Тут книжка и путёвка. Заезд в конце мая. Билеты я тоже возьму, поездом вам легче. Мам, тебе надо будет справки от терапевта, у папы они уже есть.
Мама конверт не взяла. Она смотрела на него, как на что-то живое и не очень приятное.
– Марин, а может, ты нам лучше деньгами дашь? А мы уж сами решим, ехать или что.
Я знала этот приём. «Дай деньгами» в нашей семье значит одно: деньги через два дня будут у Веры.
– Нет, мам. Деньгами не дам. Дам путёвку. Билеты на ваши имена, санаторий на ваши фамилии. Едете вы. Не Вера, не Артём. Вы.
– Да при чём тут Вера, – обиделась мама. – Я про нас говорю. Просто на месте виднее, может, нам эти грязи и не нужны совсем. Отдали бы деньги, а мы бы распорядились.
– Мам. Папа со спиной до туалета за стену держится. Тебе давление меряли – сто восемьдесят на сто. Какое «не нужны». Врач в декабре что сказал?
– Врачи всегда говорят.
– Значит, так. Едете, лечитесь. Я вас сама на поезд посажу и через восемнадцать дней встречу.
Она вздохнула и стала протирать и без того чистый стол. Я поняла: она уже прикидывала, как эти деньги пристроить иначе. Не со зла. Просто в её голове всё, что попадает в дом, автоматически принадлежит Вере, если у Веры хоть какая беда. А беда у Веры была всегда.
Отец сидел молча, но я видела, что ему хочется. Он всю жизнь мечтал куда-нибудь съездить, где нарзан и горы, ещё с молодости. Мама всё говорила: «потом, потом», и это «потом» растянулось на сорок лет.
– Коль, ты что молчишь? – повернулась она к нему.
– А что говорить, – сказал папа. – Марина всё решила. Спасибо, дочь.
Я оставила конверт на столе. Специально не отдала маме в руки – пусть полежит на виду, пусть привыкают к мысли. Чайник свой жестяной мама уже поставила греться, как всегда к моему приходу, и это было хорошо, это было по-домашнему. Я уехала в тот вечер почти счастливая. Думала: ну вот, хоть что-то я для них сделала правильно. Хоть раз не Вере, а им.
Дура я была.
Через неделю мама позвонила и сказала, что справки от терапевта пока не готовы, очередь, и что «надо ещё немножко на дорогу подкинуть, а то одних билетов мало». Я, не думая, перевела ей на карту тридцать тысяч – на дорогу, на карманные, на аптеку в санатории. Перевела в среду утром, прямо из автопарка, между двумя платёжками.
А в обед я зашла в приложение банка проверить, дошли ли деньги. Дошли. И тут же, в той же выписке, я увидела строчку ниже. В тот же день, через сорок минут после моего перевода, с маминой карты ушёл перевод. Ровно тридцать тысяч. Получатель – Вера С.
Я смотрела на экран и не сразу поняла, что вижу. Потом поняла.
Деньги, которые я дала родителям на дорогу в санаторий, в тот же час оказались у сестры. Мама даже не стала их держать сутки. Приняла от меня – и переслала дальше, как почтальон, который несёт чужую посылку и знает адрес наизусть.
Рядом в отделе бухгалтерии девчонки обсуждали, кто куда летом. Я слушала вполуха и всё смотрела на две строчки в телефоне. Одна моя, вниз. Вторая мамина, вниз. Как будто мои деньги и не останавливались в родительском доме, просто проходили сквозь него.
Я не стала звонить. Звонить бесполезно, я знала наизусть, что услышу: Верочке было нужно, у неё Артём, квартиру нечем платить, а нам же ещё не к спеху, санаторий-то в конце мая. Эти слова я могла произнести за маму сама, слово в слово.
Я отпросилась с работы пораньше и поехала к ним. Без звонка. Первый раз в жизни – без звонка. Всю дорогу в маршрутке я держала телефон в руке и надеялась, что ошиблась, что это какое-то совпадение, что мама сейчас всё объяснит и объяснение будет нормальным.
По дороге мама сама позвонила. Голос был обычный, будничный.
– Марин, ты домой едешь? Ты там подкинь ещё немного как-нибудь, а то на дорогу в санаторий не хватает пока. Справки я в понедельник заберу.
Справки. На дорогу не хватает. А деньги, которые я утром перевела на эту самую дорогу, уже час как у Веры. Мама говорила про санаторий и одновременно только что сама пустила деньги от него мимо. И не видела в этом ничего странного.
– Я к вам еду, мам, – сказала я. – Уже подъезжаю.
Она осеклась.
– Так я ж не готовила ничего.
– Не надо готовить.
Дверь открыл папа. Удивился.
– Ты чего это в среду? Случилось что?
– Ничего, пап. Просто приехала.
Мама была на кухне. Увидела меня, и лицо у неё стало виноватое – на секунду, а потом сразу собралось, стало обычным.
– Марина. А я как раз ужин собралась.
– Мам. Я перевела тебе утром деньги. На дорогу в санаторий. Куда они ушли?
Она молчала. Потом села.
– Верочке отдала. У неё же тяжело.
– Артём. Квартира. Знаю. – Я села напротив. – Мам, это были деньги на ваш санаторий. Не на Верин.
И вот тут случилось то, из-за чего я приехала. Мама выпрямилась и сказала спокойно, без всякой вины, будто объясняла ребёнку очевидное:
– Марин, ну ты пойми. Верочке нужнее. У неё сын, у неё жизнь не сложилась. А мы с папой здоровые, ну съездим на будущий год. Нам-то что. Нам не горит.
– «Нам-то что», – повторила я. – Мам. Эти деньги были для ВАС. Для папиной спины. Ты сама отдала их Вере.
– Так а как же не отдать, если ей плохо, – сказала мама, и это было не оправдание. Это было убеждение. Она правда так думала.
Я повернулась к отцу. Он стоял в дверях кухни, опираясь на палку.
– Пап. Ты знал, куда мама эти деньги дела?
Он опустил глаза и долго молчал.
– Знал, дочь. Я всегда знаю. Мать сперва спросит меня для виду, а потом всё равно Верке отдаст. Что Верке надо – то Верке.
– И ты молчал. Тебе спину лечить надо, а ты молчал.
– А что я, – сказал папа тихо. – Как мать решит. Я уж привык. Ты, дочь, не серчай на неё. Она за старшую всю жизнь боится.
– А за тебя кто боится? – спросила я. – За тебя, за твою спину?
Он не ответил. Сел на табуретку, поставил палку между колен и стал смотреть в пол. И я вдруг увидела, что ему семьдесят, что он старый и что этот санаторий, куда они так и не поедут, был, может, его последней настоящей мечтой. А мама уже открыла холодильник и что-то там переставляла, будто разговор кончился.
И тогда я задала вопрос, который надо было задать давно.
– Мам. А те деньги, что я вам раньше давала? На лекарства, на ремонт в прошлом году, на зиму? Они тоже уходили Вере?
Мама даже не смутилась.
– Ну а куда ж ещё. Тебе-то хватает, ты работаешь. А Верочке кто поможет, кроме нас?
Я сидела и считала. Четыре года. Не считая этой путёвки. Деньги на новый холодильник – тот так и стоит ржавый. Ремонт, которого я в квартире так и не увидела, хотя давала на него прошлой весной. Лекарства, на которые я переводила «в аптеку». Всё, что я давала родителям, чтобы им было легче, – всё в тот же день утекало к сестре. Я содержала не маму с папой. Я через них содержала Веру, только называлось это иначе.
– Мам, – сказала я. – А ты хоть раз Вере отказала? Хоть в чём-то, хоть однажды?
Мама подумала.
– Как же ей откажешь. Она же дочь.
– Я тоже дочь.
– Ты другая. Ты крепкая.
Вот и весь ответ. Крепкая – значит, можно не жалеть. Можно брать и не давать взамен. Можно годами снимать с меня по копейке, потому что я не заплачу, не устрою истерику, не пропаду.
– А долги её, – тихо сказала я, уже понимая. – Микрозаймы эти, которые она набрала осенью?
– Гасим потихоньку, – кивнула мама. – С пенсии. По три тысячи в месяц отдаём.
С пенсии. Двое стариков, семьдесят и шестьдесят восемь, папа со спиной, мама с давлением, гасят из своих грошей займы взрослой Веры. А я привожу им гречку, чтоб они не голодали, потому что пенсию они раздают.
Я встала.
– Значит, я четыре года кормила не вас. Я кормила Веру. Через вас.
Мама махнула рукой:
– Ой, ну что ты как маленькая. Семья же. Свои люди.
Я вышла в коридор. Конверт мой так и лежал на комоде, где я его оставила три недели назад. Книжка внутри, путёвка внутри. Я взяла его в руки.
– Марин, ты чего, – испугалась мама. – Мы ж поедем, поедем в санаторий. Двадцать шестого.
– Двадцать шестого, – сказала я. – Конечно.
Заезд был двадцать шестого мая. Я в тот день была на работе. В санаторий в Кисловодске никто из нашей семьи не приехал. Место, которое я держала задатком, ушло другим людям.
Прошло три недели после того, как я забрала конверт. Мама звонила дважды. Первый раз – спросить, отправила ли я справки в санаторий, потому что «Коля-то ждёт, спрашивает». Я сказала, что заезд уже прошёл и что мы его пропустили. Мама помолчала и сказала: «Ну, значит, осенью съездим». Второй раз позвонила через неделю – сказать, что у Веры новая беда, приставы, и не могла бы я «выручить последний разок».
Я сказала: нет.
Не крикнула, не швырнула трубку. Просто сказала: нет. И это «нет» я говорила первый раз в жизни.
– Как это нет? – не поняла мама. – У Верочки же приставы.
– У Верочки взрослый сын и две руки. Пусть работает. А я больше не даю. Ни ей, ни вам.
– Марина! Родителям родным отказываешь!
– Родителям, которые всё, что я даю, в тот же день отдают Вере? Мам, я всё это время думала, что помогаю тебе с папой. А помогала Вере. Вы мне про это ни разу не сказали. Молчали и брали.
– Так а как не дать, если просят, – начала мама привычное.
– Вот и всё, – сказала я. – Просят – берите у Веры. Пусть она вам поможет для разнообразия. А я больше не источник. Хватит.
Я положила трубку и открыла конверт. Сберкнижка. Сто восемьдесят тысяч. Четыре года я складывала эти деньги по копейке, отказывая себе в отпуске, в новом пальто, в поездках – всё для того, чтобы папа съездил полечить спину, а мама попила нарзана. И всё это в итоге чуть не ушло Вере, как уходило всегда.
Муж мой, Олег, вернулся из рейса в тот вечер. Я сидела за столом с этой книжкой.
– Что решила? – спросил он. Он один был против того, чтобы я тащила всю родню. Всегда говорил: «Сколько можно, Марин».
– Себе возьму, – сказала я. – Первый раз в жизни. Себе.
И взяла. На следующий день я купила себе путёвку. Не в Кисловодск, а к морю, в Крым, куда всегда хотела и куда за двадцать лет ни разу не выбралась, потому что то у Веры беда, то маме на зиму, то Артёму на что-нибудь. Восемнадцать дней, номер с балконом, на те самые деньги, что я откладывала для чужого лечения. Оставшееся положила на свой счёт и не тронула.
– А родители? – спросил Олег осторожно. Он не подначивал, он правда спрашивал. – Спина-то у Николая Степановича никуда не денется. Может, ты им путёвку эту напрямую оплатишь, в санаторий, деньги в руки не давая? Тогда б Вере точно не досталось, а старики бы съездили.
Я об этом думала. Я всю ночь об этом думала. Можно было оплатить санаторий напрямую, посадить их на поезд, встретить. Деньги бы до Веры не дошли. Папа бы полечил спину.
– Можно, – сказала я. – Только они бы не поехали, Олег. Мама бы сдала билеты и деньги вернула, а вернула бы – отдала Вере. Или поехала бы и оттуда каждый день звонила, что Верочке плохо и надо срочно денег. Я их не спасу, пока они сами не захотят спастись. А они не хотят. Им так удобно.
– Жёстко ты.
– Жёстко, – согласилась я.
Я прислушалась к себе. В квартире было тихо, только тот наш холодильник гудел, целый, не примотанный изолентой. Впервые за четыре года у меня в голове не крутилось, кому я ещё должна и кого не спасла. Впервые я думала о себе – и мне не было стыдно. Почти.
Хотя ложилась я тогда с камнем внутри. Родители ведь не злодеи. Они просто выбрали Веру. Выбирали всю жизнь и будут выбирать до конца. И санаторий, и спина, и давление – всё это они готовы отдать, лишь бы старшей было чуть полегче. Их уже не переделать. А я устала стучаться в дверь, которую держат закрытой изнутри.
Прошло полтора месяца.
Мама позвонила один раз – сказать, что у Веры опять что-то, теперь спасать её будут они сами, из пенсии, раз уж я такая стала. Голос был не злой, а обиженный, будто это я их бросила. Про санаторий она больше не вспоминала.
Папину спину, как я потом узнала от соседки, так и не лечат – денег нет, все на Верины дела. Чайник свой жестяной мама к моему приходу больше не греет, потому что я не приезжаю. Гречку и творог по субботам я тоже больше не вожу.
По родне мама уже рассказала, какая у неё младшая дочь: пожалела денег на больных стариков-родителей, укатила к морю одна, о себе только и думает. Тётки звонят, ахают. Вера, говорят, всем плачет, что сестра от семьи отвернулась.
А я сижу на балконе съёмного номера, смотрю на море, которое ждало меня двадцать лет, и пью нарзан из бутылки – тот самый, что папа так и не попил. На столе лежит открытка. Я купила её родителям в первый день, хотела написать «всё равно вас люблю». Так и не написала. И не отправила.
Виновата во всём Вера. А без санатория остались папа со своей спиной и мама со своим давлением – старые, больные, ни в чём, кроме своей слепоты, не виноватые.
Открытку я убрала в сумку. Может, дома отправлю. А может, и нет.
Заявилась беременная любовница