– Мам, а мои коньки куда дели? – крикнула из своей бывшей комнаты дочь, Оля, и осеклась на пороге.
На её кровати лежал чужой рюкзак. У окна стоял мой племянник Макс, сын моей сестры Жанны, и раскладывал по полкам учебники.
– Здрасте, – сказал он и снял один наушник. – Тёть Наташ, я тут ваши какие-то коробки в кладовку убрал, ничего?
Оля посмотрела на меня. Молча, одними бровями.
Коньки я нашла на балконе. Пока искала, она стояла в прихожей в куртке и говорила вполголоса, чтобы Макс не слышал.
– Ты хоть Глеба спросила? Это же и его комната была.
– Глеб в Питере. Уехал в августе учиться, до Нового года не появится.
– А отца?
– Отец сам его и позвал. Паша ему в первый вечер телевизор туда перенёс.
Оля вздохнула. Мужу моему, своему отцу, она никогда поперёк не шла. А мне всегда.
– Мам. Ему девятнадцать. Он не котёнок, которого заводят, когда дети разъехались.
Вот тут она попала в самое больное. Дом у нас с конца лета стоял пустой и гулкий. Оля два года как замужем, съехала. Глеб уехал. Я варила на двоих и половину выбрасывала в мусорное ведро. Приходила со смены, а в квартире тихо, как в чужой. А Жанна позвонила в августе и сказала: Максу в общежитии места не дали, пропадёт мальчишка один в незнакомом городе. И я согласилась раньше, чем успела подумать, обрадовалась даже.
– Жанна сестра. Свои люди.
– Свои, – сказала Оля. – Только квартира ваша с папой. Не забудь.
Она забрала коньки и уехала, а я осталась стоять с этой её фразой, как с камешком в туфле.
Первые недели, чего уж там, были хорошие. Макс здоровался, разувался у порога, ставил ботинки ровно. За ужином рассказывал про пары, про однокурсников, смешно передразнивал преподавателя по вышке. Один раз сам, без просьбы, починил мне подтекавший кран на кухне.
Паша при нём расцвёл: в доме снова был молодой голос, стук двери, чей-то чай на плите в неурочный час, кроссовки сорок пятого размера в прихожей. Мы будто помолодели на ровном месте, и я себе говорила: правильно сделала, вот что значит живой человек в доме.
Потом голос остался, а всё остальное поехало.
Первой сдалась раковина. Сначала там стояла одна его кружка. Через день кружка, тарелка и сковородка с присохшей яичницей. К субботе я не могла подойти к крану, не разгребая чужую посуду. Хлебные крошки по всему столу, липкое кольцо от банки колы прямо на моей вышитой скатерти, фантики за диваном в гостиной, где он до ночи сидел в телефоне.
Я мыла за ним и молчала. Сама себе говорила: студент, обвыкнется, не чужой ведь. Убеждала себя, что это мелочь, что я придираюсь от привычки к чистоте.
В субботу зашла к нему позвать обедать и встала в дверях. По полу раскиданы носки. На подоконнике, прямо на моей герани, лежал огрызок. Форточка нараспашку, а батарея жарит на всю.
– Макс, – сказала я. – Иди-ка сюда.
Он пришёл, дожёвывая на ходу.
– Слушай меня внимательно. Посуду за собой моешь сам, в тот же вечер, а не копишь на неделю. Мусор выносишь ты, а не я его обхожу. И герань полей, раз уж поставил на неё яблоко.
Он поднял руки, будто сдаётся.
– Понял, тёть Наташ, всё понял. Больше не повторится.
Два дня не повторялось. На третий он стал возвращаться за полночь.
Ключ в замке проворачивался долго, с третьей попытки. Потом грохот в прихожей: он завалил стул с вешалкой. Я лежала и слушала, как на кухне гремит холодильником, роняет что-то, посмеивается сам с собой. Часы на стене показывали начало третьего.
Наутро на кухне пахло не кофе. От Макса пахло. Он сидел бледный, тёр виски ладонями.
– Ты вчера пьяный пришёл, – сказала я. Не спросила.
– Да ну, тёть Наташ, пиво с ребятами. У одного день рождения был.
– Ты дверь чуть не выломал. Отца разбудил, а ему в пять вставать в рейс.
– Извиняюсь. Я тихо старался.
Паша только рукой махнул: молодой, перебродит. Он не любил, когда я, по его словам, пилю. А я и не пилила. Я просто видела то, чего он из своих рейсов не видел.
Через неделю всё повторилось. Потом ещё раз. Он приходил в час, в два, в три ночи. Однажды я вышла в коридор, а он сидел на полу в прихожей, привалившись к тумбочке, и не мог развязать шнурки, всё дёргал и дёргал за узел. В другой раз с ним на лестничной клетке кто-то прощался в полный голос, и голоса были чужие, взрослые, с хохотом на весь подъезд.
Спать по-человечески я перестала. Лежала и ждала этот скрежет ключа, как ждут капающий кран. Смена в поликлинике у меня с восьми, а я приходила на неё разбитая, будто это я всю ночь гуляла, а не он. Пациенты жаловались, что я путаю карточки, и были правы.
А в четверг у лифта меня поймала соседка снизу, Валентина.
– Наташ, у вас там что, ремонт по ночам? Топочут, музыка, дверью бухают. Мой уже участкового хотел вызывать.
Я извинилась и сказала, что племянник погостить приехал, скоро съедет. Соврала про «скоро», сама не знаю зачем.
Дома пересказала это Паше. Он оторвался от телевизора всего на секунду.
– Ну не сажать же его под замок. Молодой, погуляет и перестанет.
– Паш, он не гуляет. Он в дом чужих таскает.
– Да брось, где ты чужих видела. Валька твоя вечно на всех жалуется.
Я не стала спорить. Он в свои рейсы уезжал на сутки, а с этим оставалась я.
Как-то в пятницу Максим явился под самое утро, когда я уже собиралась на смену. Прошёл мимо в коридоре, не поздоровавшись, и несло от него куревом и чем покрепче пива.
Я догнала его у двери комнаты.
– Стой. Так дальше не пойдёт.
– Тёть Наташ, я вообще-то взрослый человек.
– Взрослый в общежитии живёт по общежитским правилам. А это мой дом, и правила тут мои. Ключ у тебя есть. Но если гуляешь за полночь, предупреждаешь заранее и заходишь тихо. Не можешь тихо, значит, ночуешь там, где гулял.
Он усмехнулся, но кивнул.
– Жёстко вы, тёть Наташ.
– Это ещё по-доброму, – сказала я и ушла на работу, не позавтракав.
А на выходные мы с Пашей собрались к моей матери в Клёново. Она давно звала, и я обрадовалась одному: два дня без этого ключа в замке. Максу оставила кастрюлю борща, записку на холодильнике и, дура, сказала на прощание: веди себя как дома.
Он и повёл.
Уезжали в субботу утром, вернулись в воскресенье к обеду. Я открыла дверь своим ключом и с порога поняла, что зашла не в свою квартиру.
В прихожей чужие кроссовки. Много. Одни поверх других, вперемешку с нашими тапками, и ни одной пары я не знала. На вешалке чужая куртка. Пахло так, будто здесь всю ночь курили в кулак у форточки и жгли что-то сладкое.
В гостиной на паркете расплылось тёмное пятно от опрокинутой бутылки, уже подсохшее по краям, липкое. Диванные подушки на полу, одна в жёлтых разводах. Пульт плавал в засохшей луже колы на журнальном столе. На кухне посуда была не просто грязная, она была чужая и битая: моя любимая салатница с отколотым краем, три треснутых бокала из серванта. Дверца кухонного шкафчика висела на одной петле и не закрывалась.
Макс спал в комнате Оли поверх покрывала, одетый, в кроссовках. Рядом, на её детском вытертом ковре, спал незнакомый парень, подложив под голову мою диванную подушку.
Я растолкала племянника за плечо.
– Что это такое?
Он сел, помотал головой, поморщился.
– А. Ну, ребята зашли вечером. Немного посидели. Я приберусь, тёть Наташ, честное слово.
– Немного, – повторила я. – У меня эта салатница пятнадцать лет прожила. Иди умойся и разбуди своего друга. Чтобы через десять минут его тут не было.
Паша стоял у меня за спиной и молчал. Даже он на этот раз молчал, только смотрел на пятно на паркете, где сам его когда-то стелил.
Чужого парня Макс кое-как выпроводил. Потом ходил из угла в угол с тряпкой, возил ею по пятну, размазывая грязь, и уверял, что паркет отмоется. Он не отмылся. Он и сейчас там, это пятно, я об него каждый день спотыкаюсь взглядом.
– А кто вообще все эти люди были? – спросила я, когда он вернулся с балкона с пустыми бутылками. – Ты их хоть знаешь?
– Ну, с курса кто-то. Кто-то с ними пришёл. Я всех и не запомнил, тёть Наташ.
– В моей квартире ночевали люди, которых ты не запомнил.
Он пожал плечами, будто я говорила про пустяк.
Кричать я не стала. Собирала осколки в старую газету, складывала в пакет, и руки у меня подрагивали, но не от осколков. От того, что всё это я впустила в дом сама, своими руками, за своё же одиночество. Оля ведь предупреждала, в первый же день предупреждала, а я отмахнулась: своя кровь, свои люди.
– Максим, – сказала я, когда закончила и вымыла пол. – Завтра поговорим. По-серьёзному.
Он закивал, обрадованный, что не выгнали прямо сейчас.
А вечером, вытряхивая ковёр в комнате Оли, я нашла под диваном, среди фантиков и пустых банок из-под энергетика, сложенный вчетверо казённый лист.
Развернула я его уже на кухне, под лампой.
Уведомление. Из студенческого общежития. Черным по белому: студента первого курса за нарушение правил проживания, посторонние лица и распитие спиртного в комнате, из общежития выселить. Число стояло сентябрьское. За несколько дней до того, как мне позвонила Жанна.
Я села на табурет.
Значит, места ему не «не дали». Его выселили. За ровно то самое, что он потом устроил у меня. И моя сестра всё это знала, когда просила меня его пустить.
Я позвонила ей в тот же вечер, в понедельник.
– Жан. Я тут бумагу нашла в комнате. Про общежитие.
На том конце помолчали.
– Ну и что за бумага, – сказала сестра ровным голосом. – Мест правда не было.
– Не было или выселили? Ты мне пела «пропадёт мальчишка».
– Наташ, ну а куда мне его было девать, а? – Голос у неё сразу окреп, будто она давно готовила ответ. – Обратно к себе везти, чтоб он тут ни в один институт не попал? Я думала, у тебя, при тётке, он остепенится. Дома же, не в казарме.
Я перевела дыхание и посмотрела на пятно на паркете, которое так и не отмыла.
– Ты меня подставила, – сказала я. – Ты знала, чем это кончается, и молча сплавила его мне. Ни словом не обмолвилась.
– Не сплавила, а к родной сестре обратилась! Тебе слова доброго жалко, а ты уже виноватую из меня лепишь.
Я положила трубку. Говорить было не о чем.
В пятницу дождалась Макса трезвым и позвала на кухню. Молча положила перед ним тот самый лист.
Он глянул на бумагу, потом на меня. Спорить не стал.
– Значит, так, – сказала я. – Ты остаёшься. Один-единственный раз. Ради матери и потому, что тебе доучиться надо. Но с этой минуты условия такие. Гостей в дом ни одного, ни на минуту. Приходишь до одиннадцати. Комнату держишь в порядке. И упаси тебя бог ещё раз явиться пьяным. Сорвёшься на любом из этого, собираешь вещи в тот же день. Не через неделю, не после разговоров. В тот же день. Ты меня понял?
– Понял, тёть Наташ, – сказал он совсем тихо. – Правда понял. Спасибо, что не гоните на улицу.
– Матери твоей я про эту бумагу больше говорить не буду, – сказала я.
Он кивнул, забрал лист и ушёл к себе. Вечером помыл всю посуду, вынес мусор, даже пропылесосил в коридоре. Я слышала, как гудит пылесос, и мне на минуту стало легче, будто всё можно ещё поправить.
И ведь я ему поверила. Мне очень хотелось поверить, я до последнего цеплялась за то, что он не пропащий, что достучалась. Своя же кровь как-никак.
Он продержался почти две недели.
В пятницу я вернулась со смены раньше обычного, приболела и отпросилась.
В прихожей стояли чужие туфли. Маленькие, на плоской подошве, аккуратно поставленные носками к стене. Из комнаты Оли доносился приглушённый смех и музыка из телефона.
Я открыла дверь.
На кровати сидела девочка. Совсем девочка: школьный ранец у ножки стула, тонкие запястья, лицо без единой морщинки, глаза подведены неумело, как красятся в первый раз, тайком от матери. На вид ей было лет пятнадцать. Может, шестнадцать, не больше. А на столе стояла початая бутылка вина и два бокала. Мои, из серванта.
Макс поднялся мне навстречу, и на лице у него была виноватость и наглость разом.
– Тёть Наташ, это Кристина. Мы тут, это, чай пили.
– Чай, – сказала я и посмотрела на бутылку.
Девочка испуганно потянулась за ранцем и прижала его к себе.
Внутри у меня стало очень тихо и очень холодно. Я не подумала ни про салатницу, ни про пятно, ни про сестру. Я подумала одно: в моей квартире сидит чужой ребёнок, при вине, и если завтра сюда явится её мать, отвечать за всё буду я. Взрослая женщина. В своём собственном доме.
Голос я не повысила.
– Так. Оба одевайтесь. Девочка, домой, родители, наверное, потеряли. Тебя проводить до остановки?
Она замотала головой, вспыхнула и выскочила в прихожую натягивать туфли.
– Тёть Наташ, вы чего, – начал Макс. – Мы ж ничего такого не делали.
– Максим. Собирай вещи. Всё, что твоё. У тебя времени, пока я вызову тебе такси.
– Вы серьёзно? На ночь глядя? Мне куда идти-то?
– К друзьям, у которых ты гулял. К матери, она у нас заботливая. Куда хочешь. Я предупреждала: сорвёшься – в тот же день. Не я это придумала, ты сам согласился.
Он ещё стоял, не веря, что это всерьёз. А я уже несла из кладовки его сумку и те самые коробки, в которые он в сентябре сложил мои вещи. Складывала учебники, наушники, зарядки, чужие провода. Он метался следом: то умолял, то злился, то грозил, что позвонит матери и мне «за это ещё влетит».
Ключ он снял с колечка сам, когда понял, что я не отступлюсь. Тот запасной, что столько ночей скрежетал в замке. Положил на тумбочку в прихожей, не глядя на меня.
Вещи я вынесла на площадку своими руками. Две сумки и коробку. Такси он ждал уже внизу.
Дверь закрылась.
Я стояла посреди прихожей и слушала. Ни музыки, ни чужих шагов на лестнице, ни этого ключа впереди по ночам. Только холодильник на кухне гудел ровно, как всегда гудел. Я прошла в комнату Оли, распахнула форточку и стояла у окна, пока не выветрился сладкий чужой дым. Первый раз за девять недель я знала наверняка: ночью в мою дверь никто не заскребётся.
Телефон зазвонил через час. Жанна.
– Ты что творишь? – закричала сестра в трубку, даже не поздоровавшись. – Ты ребёнка на улицу выкинула, на ночь глядя! Ему девятнадцать лет всего!
– Он не ребёнок, Жан. Он привёл в мой дом школьницу и поил её вином из моего серванта.
– Да чаи они гоняли! А ты сразу вещи в подъезд, как собаке! Совести у тебя нет. Своя кровь, а ты повела себя хуже мачехи.
– Своя кровь – это когда со мной честно. А ты мне подсунула то, что его самого из общежития выставили. И промолчала.
Она бросила трубку первой.
А на следующей неделе, в субботу, приехала сама. Встала у меня в прихожей в пальто, не разуваясь, и говорила, говорила без остановки. Что я жестокая и всегда такой была. Что мне легко судить, я своих в тепле вырастила. Что Макс теперь мыкается по чужим углам, ночует то у одного, то у другого, и это всё на моей совести теперь.
– Жан, – сказала я. – Он у меня девять недель прожил. Я ему и борщ варила, и ночами не спала, и последний раз простила уже после погрома. Куда честнее.
– Надо было ещё потерпеть! До сессии хотя бы. Родная тётка, а выгнала.
Тут позвонила мать из Клёнова. Будто они сговорились.
– Наташ, ну помирись ты с сестрой, – заговорила она устало. – Мальчишку жалко, куда он теперь денется.
– Мам. Он ко мне не с улицы пришёл. Его Жанна ко мне отправила с уже готовой историей, зная, чем всё кончится.
– Ну всё равно. Родня же, надо друг за друга держаться.
Родня. Это самое слово мне девять недель прикрывало и гору посуды, и пьяные ночи, и пятно на паркете, и школьницу с бокалом.
– Жан, – сказала я сестре, которая всё ещё стояла в пальто у меня в прихожей. – Ты приехала не мириться. Ты приехала, чтобы я почувствовала себя виноватой и взяла его назад. Не возьму. Хочешь помочь сыну – забери к себе и сама посади за учебники. А про мою совесть больше не говори. У меня всё.
– Значит, вот ты какая на самом деле, – сказала Жанна и ушла, хлопнув дверью так, что задрожала вешалка в прихожей.
С тех пор она не звонит.
По родне давно пошло, что я выставила родного племянника на мороз посреди учебного года. Тётки в Клёнове качают головами. Мать в каждый разговор нет-нет да и вставит, что мальчик где-то скитается по знакомым. Где он на самом деле и как у него с учёбой, я не знаю. Жанна не рассказывает, а я не спрашиваю.
Оля заезжала в субботу с моей внучкой. Заглянула в свою бывшую комнату, прибранную, пустую, с распахнутой настежь дверью, и ничего не сказала. Только пятно на паркете обвела носком тапка.
– Отмывала? – спросила.
– Не отмывается, – сказала я.
Может, и правда надо было не выносить вещи в подъезд, а дотерпеть до сессии и по-тихому сплавить его обратно матери.
Выставила девятнадцатилетнего среди семестра, да ещё девчонку ночью на улицу.
А дома опять тихо. Я варю на двоих, ложусь в десять и сплю до самого будильника. И когда вечером в замке щёлкает ключ, это всего лишь Паша вернулся из рейса.
– Какая полиция, Боря? Из-за флакона духов? – возмутилась свекровь