– Тоня, а сахар ты куда дела? – спросила Зина и полезла в верхний шкаф, как в свой.
– На второй полке, в жестянке из-под чая, – ответила я. – Сядь ты, я сама достану.
Зина мне подруга с восемьдесят пятого года. Мы с ней в один год приехали в Сосновку: я в школьную библиотеку, она поваром в детский сад. Сорок лет – это когда человек знает, в какой у тебя банке сахар, и всё равно лезет проверить.
Она села к столу и подвинула к себе свою чашку. У меня для неё отдельная стоит, с синим ободком, я её в общий ряд не ставлю.
– Значит, так, – сказала Зина. – Тридцать первого я к тебе утренним автобусом. Оливье вместе нарежем, а картошку ты заранее не вари, она у тебя разваливается.
– Разваливается, потому что ты её кипятком заливаешь, – сказала я.
– Я её как мать варила, так и варю.
Мы обе засмеялись. За окном мело третий день, и в такой день хорошо сидеть на кухне с человеком, при котором можно молчать.
Дом у меня родительский, я в нём и выросла. Две комнаты, кухня, сени холодные, во дворе баня и теплица. Мужа моего нет шестой год, дочь Оксана живёт в городе, сорок минут на электричке, и расписание у меня прямо на холодильнике под магнитом висит, чтобы каждый раз не искать.
– Тебе тут одной не гулко? – спросила Зина.
– Не гулко.
– А у меня однокомнатная на пятом, без лифта. Там не то что гостей, там холодильник открыть – и уже в коридоре стоишь.
В город она перебралась лет пятнадцать назад, поближе к детям, и с тех пор ездит ко мне автобусом: утренний в девять, дневной в три.
– К Оксанке-то на праздник не позовут? – спросила она.
– Позовут. Я не поеду.
– Чего так?
– Там свекры её, зять, собака и телевизор в две глотки. Я в позапрошлом году два часа высидела и уехала вечерней.
– Вот и я говорю, – сказала Зина. – Сиди дома, где тихо.
Я налила ей вторую. Она размешивала сахар и смотрела в окно, где у меня под снегом теплица стояла с новой плёнкой.
– Тонь, а Ритка, может, первого заскочит. С мальчишками. Подарки им отдать.
Рита – это Зинина дочь, у неё трое: Кирилл, Ромка и Дениска. Живут они в городе, машина своя.
– Пусть заскочит, – сказала я. – На пару часов пусть.
– Ну и правильно. Заскочат и поедут.
Мы досидели до дневного автобуса, и я проводила её до остановки. Снег скрипел, Зина держала меня под руку и рассказывала, что Дениска научился считать до двадцати. И всё было хорошо ровно неделю.
В следующую субботу она позвонила в девятом часу утра.
– Тонь, тут такое дело. Ритка говорит, они первого поздно поедут, темно уже будет. Пусть переночуют, а?
– Кто – они?
– Ну Ритка с мальчишками. Всего-то четверо, и то до утра.
Я стояла у кухонного стола и стирала с клеёнки крошки, которых там не было.
– Зин, нет.
– Что нет?
– Ночевать не оставлю. Пусть приезжают первого к двум и уезжают засветло.
В трубке стало тихо, и я слышала, как у неё бубнит телевизор.
– Ты серьёзно, что ли?
– Серьёзно. Ты помнишь, что у меня после июля было.
– Ой, вот только не начинай.
– Я и не начинаю. Я говорю, как будет: с двух до темноты.
– Ну ты и стала, – сказала Зина. – Раньше ты человек была.
Я не ответила. Она подышала в трубку и сменила тон, будто ничего и не было.
– Ладно, я в конце месяца к тебе приеду. Посмотрим, где кого класть.
Приехала она в последнюю субботу ноября, утренним, и не с пустыми руками: тащила клетчатую сумку, а в ней банки, кура мороженая и два пакета майонеза.
– Это в общий котёл, – сказала она с порога. – Объедать я тебя не собираюсь.
Разулась, повесила пальто и пошла по дому, не снимая с плеча платка. Я за ней.
В маленькой комнате она встала посередине и обвела рукой:
– Мальчишек сюда, на пол. Матрасы у тебя есть, я знаю. Кирилл с Ромкой у стенки, Дениску с краю, он падает.
– Зина.
– Погоди. – Она вышла в горницу. – Мы с Риткой и Игорем тут. Диван раскладывается? Раскладывается. А ты на кухне, у тебя раскладушка за печкой стоит, я видела.
Я стояла в дверях и слушала, как в моём доме мне назначают место.
Из горницы она прошла в сени. У двери там с осени стоят санки.
– О, санки. Дениске как раз.
– Санки Полины.
– Полька твоя их два года не видела. Пусть покатаются.
– Игорь – это кто? – спросила я.
– Ритин муж. Он отгул возьмёт.
– Значит, уже не четверо.
– Ну и Генка подтянется. Он же брат, куда он от них.
Я посчитала вслух, чтобы она услышала:
– Ты, Рита, Игорь, трое мальчишек и Гена. Это шестеро гостей, и ты седьмая.
– Тонь, ну что ты как счетовод. Люди же, не мешки.
– Пойдём во двор.
Она удивилась, но пошла. Я открыла теплицу и показала ей бок, где плёнка новая, а рядом стойка кривая.
– Это Ромка в июле. Он в неё мячом заехал, а потом Кирилл на каркас полез. Плёнку я в августе перетягивала: одна она две с половиной тысячи, да мужику отдала, потому что сама не натяну.
– Дети же.
Я повела её обратно в дом и показала сервант.
– Стекло видишь? Оно не родное. Родное они выбили, когда бегали. Диван в горнице я потом чистила щёткой, там компот вылили и растёрли ногами. Луковицы под окном, тюльпаны, я их пять лет собирала. Их выкопали совком и сунули обратно вверх ногами, и весной не взошло ни одной.
Зина сложила руки под грудью.
– Ты это всё считала, что ли? С лета считала?
– Я это две недели убирала. После того, как вы уехали. Я тогда неделю вас кормила, а потом две недели дом в порядок приводила.
– И что теперь? Мне детей в реку, что ли, спустить?
– Я не про детей, Зин. Я про то, что семерых я не приму. Ни на сутки.
Она посмотрела на меня так, будто я при ней в церкви выругалась. А потом вдруг махнула рукой и заулыбалась.
– Ладно-ладно. Что ты завелась-то. Разберёмся.
Мы попили чаю. Она рассказывала про садик, где её до сих пор зовут подменяться на праздники, и про то, что Дениска не ест ничего, кроме макарон. Я слушала и не понимала, почему у меня внутри не отпускает.
На остановке она уже в автобус заносила ногу, когда обернулась:
– Тонь, а баню-то к тридцать первому натопишь?
– Кому баню?
– Ну как кому, – сказала она и дверь захлопнулась.
Автобус ушёл, а я ещё постояла, глядя ему вслед. Мимо прошла соседка, баба Шура, с ведром, и спросила, чего это я на дороге торчу.
Шестнадцатого декабря, во вторник, мне позвонила Рита. За весь год – первый раз.
– Тётя Тоня, здравствуйте! Мне мама ваш номер дала. Я быстренько, у меня Дениска на горшке сидит.
– Здравствуй, Рит.
– Тётя Тоня, а баню вы топите с вечера или утром? Нам бы мальчишек помыть после дороги. И машину куда ставить, у вас во дворе войдёт или на улице оставлять?
Я села на табуретку у холодильника.
– Рит, погоди. Кому баню?
– Ну нам. Нас девять получается, я вчера пересчитала.
– Девять? – переспросила я.
– Ну да. Мы впятером, мама, Гена, Дашка и Ванечка, ему год и восемь. И Джек с нами, но он в сенях полежит, он у нас приученный.
– Джек – это собака?
– Собака. Тёть Тонь, вы не думайте, он старый уже, он спит только.
Я смотрела на расписание электричек под магнитом и читала одну и ту же строчку.
– А приезжаете вы когда?
– Тридцатого вечером приедем, чтобы утром уже баня и ёлка, а не сборы. Мы на своей, Гена на своей. А обратно после Рождества, у детей же каникулы до восьмого. Мама сказала, вы одна скучаете, вот и хорошо, что все вместе.
– Рита. – Я взяла трубку в другую руку. – А мама когда тебе это сказала?
– Да ещё в ноябре, сразу после праздников. Позвонила и говорит: тётя Тоня всех зовёт на Новый год, дом большой, места хватит. Мы обрадовались, честно. У мамы-то в однушке не развернёшься, а к свекрови в Ярцево я не хочу, у нас с ней отношения.
– А Гена знает?
– Все знают. Я уже подарки под ёлку купила и детям сказала. Кирилл всю неделю ходит и спрашивает, будет ли снег.
Я поблагодарила её и сказала, что перезвоню. Положила трубку и осталась сидеть на табуретке в кухне, где было тихо, как всегда.
Дело было не в девяти. И даже не в собаке. Меня не спросили ни разу – ни в ноябре, ни в декабре. Меня просто раздали.
Я набрала Зину. Она взяла сразу, будто сидела и ждала.
– Мне Рита звонила, – сказала я.
– И что?
– Зин, ты им в ноябре сказала, что я зову всех. Ты это сказала?
– Ну сказала. – Она даже не запнулась. – А что мне было им говорить? Что я старуха с одной комнатой и что моим детям на Новый год деваться некуда?
– Ты могла у меня спросить.
– Я у тебя спрашивала! Я тебе сказала: Ритка заскочит.
– Ты сказала – на пару часов. А их девять, и до восьмого января.
– Тонь, ну ты пойми. – Голос у неё стал другой, ниже. – Ритка к свекрови не поедет, у них там война. Генка сам предложил ко мне, а куда ко мне? У меня на кухне двое стоя не разойдутся. Если я их не соберу, они по своим углам расползутся, а я в телевизор буду смотреть с салатом на одну персону. Мне семьдесят, Тоня. Мне сколько тех Новых годов осталось?
Вот тут у меня и заныло. Потому что она не врала. Ей правда деваться было некуда.
– А я? – спросила я. – Про меня ты подумала?
– А что ты? Ты одна в пяти стенах сидишь. Дом стоит пустой, баня стоит пустая. Тебе-то что, тебе только веселее.
– Мне не веселее.
– Тонь, ты просто отвыкла от людей.
– Я не отвыкла. Я устала.
– От чего ты устала? – спросила она. – Ты же ничего не делаешь.
Я сказала, что подумаю до выходных, и первая положила трубку. Так я никогда не делала за сорок лет.
В субботу я набрала её номер и не нажала вызов. Она мне за эти двенадцать дней не позвонила ни разу, а двадцать восьмого декабря приехала сама.
Приехала утренним, в воскресенье, и не с пустыми руками. Я вышла на крыльцо, а она уже стоит у калитки с мешком в руках и коробку ногой подпихивает.
– Открывай, замёрзла вся.
В коробке были ёлочные игрушки и гирлянда, а в мешке – подарки, завёрнутые в блестящую бумагу. Она внесла всё в сени, поставила у стены и выпрямилась.
– Генка завтра ёлку привезёт, у них на работе дают. Двухметровую.
– Зина.
– Что Зина? Я Зина. – Она стянула сапоги. – Ты чай ставь, я с автобуса.
Я поставила чайник, потому что руки сами это сделали. А она пошла в горницу и стала прикидывать, где вешать гирлянду.
– Вот сюда, от угла к окну. Розетка тут есть?
– Есть.
– Только карточку эту надо снять.
На стене у меня, над комодом, висит фотография внучки. Поля, восемь лет, второй класс, снята прошлым летом на речке, в панамке. Зина сняла её с гвоздика и положила на подоконник лицом вниз.
В это время дверь стукнула, и в сени вошла баба Шура, соседка, с пустой банкой из-под сметаны – возвращала. Она у нас без стука ходит с тех пор, как её мужа не стало.
– О, гости! – обрадовалась она.
– Гости, гости, – сказала Зина. – Только хозяйка у нас нынче гостей боится. Дом-то, Шур, большой, а душа маленькая.
Баба Шура засмеялась, а я подошла к подоконнику и поставила фотографию обратно на гвоздь.
Потом взяла телефон и при них обеих набрала Риту.
– Тётя Тоня? – удивилась она.
– Рита, слушай меня внимательно, – сказала я. – Я вас не звала. Ни в ноябре, ни потом. Ни девятерых, ни четверых. Мама вам это придумала сама, а я узнала от тебя шестнадцатого числа. Приезжать не надо. Извини, что узнаёшь ты это за три дня.
На той стороне помолчали.
– Как не звали, – сказала Рита. – У меня подарки лежат. У меня Кирилл каждый день спрашивает.
– Я знаю. Мне очень жаль, что так вышло. Но ко мне вы не приедете.
Я положила трубку. Зина стояла посреди горницы в носках, и лицо у неё сделалось серое.
– Ты что натворила, – сказала она тихо. – Ты что натворила, а?
– Я сказала правду, – ответила я.
– Ты меня перед дочерью выставила вруньей!
– А ты меня перед своей дочерью выставила хозяйкой, которая всех зовёт. Мы квиты, Зин.
Баба Шура попятилась к двери и вышла, но я знала: к вечеру вся улица будет в курсе.
Зина вышла в сени и села обуваться, а руки у неё не попадали.
– Сорок лет, – сказала она. – Сорок лет, Тоня. Я к тебе в больницу ездила, когда ты после операции лежала. Я тебе мужа твоего хоронить помогала. А ты мне из-за трёх дней.
– Из-за девяти человек и до восьмого января.
– Ты не человек.
– Может быть, – сказала я.
Я вызвала ей такси до города, потому что дневного автобуса надо было ждать четыре часа. Мешок с подарками вынесла на крыльцо и поставила ей в ноги.
– Игрушки я не повезу, – сказала она. – Я их сюда тащила, обратно не потащу.
– Как хочешь.
Машина посигналила у калитки. Зина взяла мешок, а коробку с игрушками не тронула. Уходя, она не обернулась.
Я закрыла дверь на щеколду и постояла в сенях, где пахло снегом с её сапог. Потом прошла в горницу и поправила фотографию, чтобы висела ровно. В доме было так тихо, что слышно было, как в печке оседают угли. И первый раз с ноября мне не надо было прикидывать, куда я дену девять человек.
До Нового года оставалось три дня. Я вымыла полы, натёрла окна и купила себе одну селёдку.
Тридцать первого я встала в семь, хотя торопиться было некуда.
Сварила картошку, нарезала оливье в маленькую миску, поставила её в холодильник и села. К десяти всё было готово, а до двенадцати оставалось четырнадцать часов.
К обеду я перемыла всё, что не было грязным. В четвёртом часу села на диван и включила телевизор, где какие-то люди в блёстках пели про снежинки. Дом стоял вылизанный, тёплый и пустой. Я этого хотела с ноября.
И вот я сидела и не понимала, чего мне теперь с этим делать.
В пятом часу позвонила Оксана.
– Мам, с наступающим. У нас тут дурдом, Андрюшины родители приехали, Полька визжит с самого утра.
– Хорошо у вас.
– Мам. – Она помолчала. – Ты не приедешь, я знаю, ты не любишь, когда толпа. Я просто позвонила.
Я посмотрела на холодильник, где под магнитом висело расписание.
– Оксан, а вечерняя в восемнадцать десять ещё ходит?
– Ходит. Мам, ты что?
– Я приеду.
Я собралась за двадцать минут. Достала из сарая санки – Полины, с красной верёвкой, они у меня с позапрошлого года стоят, она про них каждый раз спрашивает. Перевязала, вынесла к калитке. Печку загасила, оливье поставила в сумку, свет в сенях оставила гореть, чтобы не заходить в темноту, когда вернусь.
Электричка шла полупустая, а на перроне в городе пахло мандаринами и петардами.
Дверь мне открыла Поля, в новогоднем платье и в носках разного цвета.
– Бабушка! Ты насовсем?
– До второго.
В квартире у них две комнаты. В тот вечер там было восемь человек: Оксана, зять Андрей, его отец с матерью, его сестра с мужем и их Егорка, и Поля. Я стала девятой. И собака, здоровенный рыжий пёс по кличке Тайсон, который сразу лёг мне на ноги.
Телевизор орал. Сваха жарила на кухне рыбу и одновременно рассказывала мне про свою рассаду. Мужчины двигали стол, и он не пролезал. Поля тянула меня в комнату показывать хомяка, а хомяк спал. Кто-то разбил бокал, и все закричали, что это к счастью.
Я села в углу дивана с тарелкой на коленях, и Тайсон положил мне морду на тапок.
Шум был тот самый. Точно такой же, от какого я в июле бежала в огород и сидела там до темноты. Крик, топот, чужая посуда, чужие разговоры через голову.
Только он был мой.
В двенадцать мы вышли во двор, и Поля каталась на своих санках по чужой горке, а я держала верёвку и не мёрзла.
Первого января, в первом часу дня, позвонила Зина.
– С Новым годом, – сказала она.
– И тебя.
– Ну как, натихалась?
– Зин, я у Оксаны, – сказала я. – Я вчера уехала вечерней.
Она замолчала. И я поняла, что лучше бы соврала.
– У Оксаны, – повторила она. – У Оксаны, значит. А там у неё кто? Сваты её? Полька? Собака у них есть?
– Есть.
– Ага. – Голос у неё сел. – Значит, не шум тебе мешал, Тоня. Мы тебе мешали. Мои дети тебе мешали, мои внуки. Ты бы так и сказала сразу, а то теплицу приплела, стекло, тюльпаны свои несчастные.
Я стояла на лестничной клетке в тапках, потому что в квартире было не слышно.
– Да, Зина, – сказала я. – Не шум. Вы.
– Вот и договорились.
– Погоди. Я тебя одну звала. Тебя, тридцать первого, утренним автобусом. Я тебе твою чашку с полки достала. А ты за меня девятерых пригласила.
– Ты в моём положении не была, – сказала она. – И не дай тебе бог.
– Зин.
– Больше не звони.
Прошло два месяца.
Коробка с ёлочными игрушками так и стоит у меня в сенях, у стены. Я её на той неделе сдвинула, когда дрова заносила, и больше не трогала. Забирать её никто не приехал.
Я звонила ей четыре раза. Первый – третьего января, потом на её день рождения в конце января, потом ещё дважды. Два гудка – и сброс. Один раз взяла и молча положила.
Баба Шура в феврале рассказала мне у магазина, что Зинаида на автостанции при людях говорила, будто её под Новый год из дома выставили, в мороз, с сумками, и такси вызвали, чтобы поскорее.
– Тонь, ну ты хоть и права, а нехорошо получилось, – сказала баба Шура. – Могла бы ей одной сказать, без дочери-то.
В конце февраля мне написала Рита. Коротко: мама с января почти не выходит, сидит и телевизор смотрит, а на Восьмое марта они к ней не поедут, потому что Кирилл болеет. И приписала: «Вы могли просто отказать. А не так».
Может, надо было просто соврать, что я болею.
Баню я топлю по субботам, как топила. Одна.
Поля прислала мне рисунок по почте: дом, труба, дым и четыре человека у калитки. Санки так и остались у неё на балконе, я их весной забирать не буду.
Отказала я ей за три дня до праздника, при соседке, и дочери её сама позвонила – а вечером уехала туда, где нас село за стол девять человек и собака. Выбрала я не то время?
А вторая чашка, с синим ободком, стоит у меня на верхней полке. Донышком кверху, как я её поставила двадцать восьмого декабря.
Я уже думаю, что у него другая