Проверьте, если не верите. Мне всё равно
— Вы мне вену не найдёте. У меня вены плохие, мне все так говорят. В стационаре четыре раза кололи, потом из пальца брали.
— Кулачок сожмите, — сказала Тамара. — Работаем.
Игла вошла с первого раза. Женщина посмотрела на наполняющуюся пробирку почти обиженно.
— А вы чего такая бледная-то? Давление меряли? У меня вот сын говорит: мама, тебе к неврологу надо, а я говорю…
— Ватку прижмите. Руку согните, пять минут не разгибайте. Следующий.
Тамара вышла на работу на девятый день после похорон сына.
Утром заведующая встала из-за стола:
— У тебя приказ до двадцать шестого, я сама подписывала.
— Отмените.
— Тома.
— Ольга Витальевна, у меня в коридоре его куртка висит. Я на неё смотрю с шести утра до одиннадцати вечера, больше ничего не делаю. А тут люди.
Заведующая ничего не ответила. Только к обеду принесла свою кружку с ромашками, полную чая, и молча поставила на подоконник процедурного.
Люда, напарница, курила в форточку в подсобке и говорила в сторону:
— Тома, ну хоть бы ты поплакала.
— Я плакала.
— Когда?
— Дома, — сказала Тамара и стала пересчитывать шприцы.
Артёму было двадцать семь. Ехал с работы, из сервиса на Копейском шоссе, где чинил автоэлектрику. Семь минут до дома не доехал. Мотоцикл он брал в кредит, подержанный, и Тамара тогда две недели с ним не разговаривала, а потом сдалась, потому что он приволок ей на день рождения орхидею в горшке и сказал: «Мам, ну я аккуратно, я в шлеме». Хоронили в закрытом гробу. Тамара, тридцать лет отработавшая в медицине, впервые в жизни была за это благодарна.
Первую неделю она варила борщ на две кастрюли. Потом выливала.
Двенадцатого июля, в субботу, в дверь позвонили.
Тамара домывала пол и решила, что это Валька, сестра из соседнего подъезда, опять с пирожками. Открыла с тряпкой в руке.
На площадке стояла девушка. Худая, маленькая, в футболке с котиком, кроссовки стоптанные. На груди в переноске висел ребёнок. Рядом на полу — клетчатая сумка.
— Вы Тамара Ивановна?
— Я. А вы кто?
— Я Даша. Это ваш внук.
Тамара смотрела на неё секунды три. За эти три секунды она успела подумать: ловко; и месяца не прошло; интересно, сколько попросит.
— Девушка, вы перепутали.
— Не перепутала. Сафонов Артём Сергеевич, работал в сервисе на Копейском, «Хонда» синяя, на левой руке шрам от собаки. У него во ВКонтакте в группе написали, что он разбился. Я месяц собиралась к вам идти.
— Так шли бы дальше.
— Я и шла дальше, — спокойно сказала девушка. — Просто ноги вот сюда пришли.
На площадке было душно, пахло чужим борщом, сверху орал телевизор. Ребёнок в переноске завозился и коротко хрюкнул.
— И чего вы хотите? — спросила Тамара.
— Ничего.
— Так не бывает.
— Бывает.
Даша наклонилась, вытащила из сумки файлик, а из файлика — свидетельство о рождении, и протянула его в вытянутой руке, как повестку.
— Вот. Ярослав. Шестнадцатого марта. В графе «отец» прочерк, видите? Мне даже врать нечем. Проверьте, если не верите. Мне всё равно, я его вам оставляю.
Тамара похолодела.
— В каком смысле — оставляете?
— В смысле — на экспертизу оставляю. Слюну, палочкой по щеке. Вы чего подумали-то? Что я его вам на коврик положу и убегу?
— Я всякое видела.
— Ну вы даёте, — Даша неожиданно усмехнулась. — Я, между прочим, три часа на автобусе. С пересадкой.
Из-за угла площадки очень своевременно вышла Зоя Петровна с пятого — с пустым ведром и совершенно ясной целью.
— Тамарочка, у тебя гости?
— У меня сквозняк, — сказала Тамара и посторонилась. — Заходите. Сумку в коридоре оставьте.
На кухне Даша долго возилась с переноской, вытащила ребёнка, положила на диванчик, обложила подушками и села рядом, не сводя глаз. Ребёнок спал. Крупный, потный, в одном бодике.
— Пить будете?
— Воды.
— Есть компот.
— Тогда компот.
Тамара налила, села напротив и сделала ошибку — посмотрела на макушку.
На макушке торчал вихор. Против часовой стрелки, упрямый, как гвоздь. У Артёма был точно такой же — она его двадцать лет приглаживала мокрой ладонью: перед школой, перед выпускной фотографией, перед военкоматом. Он не ложился никогда.
Тамара отвела глаза и стала смотреть в окно, на тополь.
— Значит так, — сказала она наконец. — Экспертиза. «Бабушка — внук». Я плачу, я заказываю, я иду с вами. Согласны?
— Согласна, — ответила Даша, не думая ни секунды. — Только я половину отдам. Не сразу.
— С чего вы отдадите?
— Найду с чего.
В лаборатории на Воровского администратор оказалась толковой.
— Родство по линии бабушка — внук, тест непрямой, — объясняла она. — Точнее будет, если добавить биологическую мать: тогда её генотип из расчёта исключим. Мама с вами?
— С нами.
— Двадцать восемь тысяч. Результат в первых числах августа. Оплата сегодня, полностью.
На накопительном счёте у Тамары лежало шестьдесят. Она их копила просто так, без цели, а весной оказалось, что на памятник, — памятник всё равно раньше следующего лета не поставишь, земля должна осесть. Она перевела двадцать восемь и убрала телефон в сумку.
Мазок у ребёнка она взяла сама — объяснила, что медсестра со стажем и что ребёнок у неё не заорёт. Он и не заорал. Поймал её палец губами, стал сосать палочку и смотреть вверх, а Тамара, придерживая ему щёку большим пальцем, услышала в своей голове совершенно посторонний голос: «Уши как у Тёмы, прижатые».
— Всё, — сказала она вслух. — Свободны.
Сестра примчалась через час после того, как Зоя Петровна вынесла новость во двор.
— Ты в своём уме?! Двадцать восемь тысяч некуда деть?! Тома, ты первый день на свете живёшь? Да таких сейчас пруд пруди! Прочитала, что парень разбился, посмотрела, что у мамы квартира, — и вперёд!
— Проверим — узнаем.
— Да что там проверять! Ей двадцать три, ни кола ни двора, мать в Еманжелинске… И ребёнок! Ребёнок, Тома, его назад не отдашь!
— Валь, чай будешь?
— Не буду я чай! — Валентина села и сразу налила себе чай. — Она к тебе не в гости приехала. Сегодня на кухне, завтра в комнате, послезавтра ты у неё в коридоре.
— Пока никто никуда не приехал.
— А Алинка ипотеку тянет вдвоём с Женей. Ты сама говорила: будет видно.
— Что я говорила?
— Что квартира потом… ну… что будет видно.
— Вот и видно, — сказала Тамара.
Валентина обиделась и ушла. Через двадцать минут вернулась — забыла пакет с кабачками.
Три недели тянулись как год.
Даша с ребёнком жила в общежитии на Гагарина, у сменщицы Кати, которая уехала в отпуск и первого августа возвращалась. Тамара не звонила. Тамара держалась и повторяла себе: не привязывайся, ты видела, как люди врут в глаза с кардиограммой в руках.
На двенадцатый день Даша позвонила сама, в половине одиннадцатого ночи.
— У него тридцать восемь и три. Скорую вызвала, они говорят — ждите, вызовов много.
— Раздень его. Не кутай, слышишь? Никаких носочков. Обтирай водой комнатной температуры. Не водкой, не уксусом — водой. Жаропонижающее есть?
— Есть какой-то сироп.
— Какой?
— Сейчас… — шуршание. — Сладкий.
— Адрес говорите.
Она приехала на такси за четыреста двадцать рублей. В комнате на четырёх свободных квадратах стояла кроватка, явно купленная с рук, на подоконнике сушились ползунки, на стуле лежала стопка ценников из пекарни. Даша писала на обороте: «Смесь 890. Памперс 1100. Крем 200. Итого много».
Тамара дала лекарство, посмотрела горло, посветила телефоном в уши, послушала, как дышит, и сказала, что похоже на вирус, но утром всё равно к педиатру.
Ребёнок не засыпал. Она взяла его на руки — просто чтобы Даша сходила помыть бутылочку. Просто на пять минут.
Он лёг ей на плечо, тяжёлый, горячий, вцепился рукой в воротник и затих. Тамара стояла посреди чужой комнаты, качалась с пятки на носок — тело само вспомнило, как это делается, — и нюхала его макушку.
Всю дорогу домой она злилась на себя. Ещё ничего не известно, бумаги нет, а ты уже носом в макушку.
— Женщина, вам плохо? — спросил таксист.
— Мне нормально. Езжайте.
Четвёртого августа позвонили из лаборатории.
Она поехала одна. Администратор протянула конверт:
— Вам зачитать?
— Я сама.
Тамара отошла к окну в коридоре, где стоял кулер и висел плакат про клещей, и вскрыла конверт ногтем. Строчек было много, и все умные. Нужную она нашла с третьего раза.
«Вероятность биологического родства (бабушка — внук) составляет 99,94 %».
Она перечитала эту строчку раз восемь. Сложила бумагу вчетверо. Развернула обратно — вчетверо показалось неуважительно.
Вышла, села на лавку у аптеки. Достала телефон, посмотрела на него, убрала. Позвонила через сорок минут.
— Ну и? — голос у Даши был злой и готовый к чему угодно.
— Приезжай, — сказала Тамара. И после паузы: — С вещами.
Правду про Артёма она узнала на второй вечер, когда Ярослав уже спал в бывшей комнате отца, в кроватке, которую они привезли из общежития на такси, разобрав на три части.
— Дашенька. Один вопрос. Почему он мне не сказал?
— Он не знал.
— Как это — не знал?
— Так, — Даша ковыряла клеёнку. — Я ему в августе написала, что беременная. Он приехал через два часа. Сидели на лавке у «Пятёрочки». Он молчал минут пять, а потом сказал: ну ладно, значит, будем как-то. Как-то, понимаете? Не «я рад». Не «выходи за меня». «Будем как-то».
— Ему было двадцать семь, он растерялся.
— Он не растерялся. Он решил меня не бросать. Это разные вещи, Тамара Ивановна, — Даша подняла глаза. — Я такое видела. У меня мать двадцать лет прожила с человеком, который её не бросил. Я лучше одна.
— И что ты сделала?
— Через неделю написала, что всё решила. Что записалась и всё. Он спросил: точно? Я сказала: точно. Он написал: ну, ты пиши, если что.
— И ты не писала.
— И я не писала.
Тамара смотрела на эту девчонку и не знала, что чувствовать. Хотелось взять её за плечи и трясти. Хотелось спросить: ты понимаешь, что ты у него отняла? Он бы четыре месяца знал, что у него сын. Четыре месяца — это целая жизнь, если больше ничего не осталось.
— Гордая ты.
— Ага, — согласилась Даша. — Гордая, и с седьмого месяца без работы. Я неофициально стояла за прилавком, а как живот стал видно, мне просто перестали смены ставить. Ни декретных, ни справки. Пособие по уходу десять с копейками да единое назначили половину, потому что доходов ноль.
Про кредит выяснилось в середине августа.
Тамара пошла к нотариусу — оформлять наследство, полгода тикали. Нотариус в очках на цепочке объяснила спокойно: наследство принимается целиком, вместе с долгами; взять имущество и отказаться от долгов нельзя; из имущества у покойного телефон, разбитая техника и остаток по кредиту — триста сорок восемь тысяч.
— Проще говоря, — сказала нотариус, — вам туда лучше не лезть.
Дома Тамара пересказала всё, до копейки. Даша слушала у плиты, помешивая кашу.
— То есть после него ничего?
— Ничего. Долг.
— Совсем ничего? Ни мотоцикла, ни… ну я не знаю. Куртки его хоть?
— Куртка есть. Куртка в коридоре висит.
И вот тут Даша заплакала. Не сразу — сначала аккуратно выключила газ, переставила кастрюльку, а потом села на табуретку, закрыла лицо руками и завыла. Некрасиво, взахлёб, размазывая всё по щекам.
— Я думала… я думала, хоть что-то от него останется. Хоть бумажка. Хоть мотоцикл этот дурацкий. Ярику показать. А там кредит!
Тамара обошла стол и обняла её. Первый раз за всё время. И почему-то именно в эту секунду поняла окончательно: не за деньгами. За деньгами плакали бы раньше. Или не плакали вообще.
Дальше начался хор.
Зоя Петровна поймала её у подъезда, при полном составе лавки:
— Тамар. Я тебе как своей. Пропишешь — и всё, привет. Тридцать первая статья, я не с потолка беру. Прописала — потом выписывай через суд, а ребёнка суд не выселит. Не вы-се-лит. Ему жить негде — значит, дадут отсрочку. Потом ещё отсрочку. Ему восемнадцать, а тебе семьдесят два, и ты в своей же квартире гостья.
— Я ещё ничего не решила.
— А чего решать! Помогай деньгами, кто ж тебе не даёт. Деньги — это святое. А метры — это метры.
Люда на работе, отщёлкивая иглу в контейнер:
— Том, я тебе не советчик. Но я бы не смогла. Ей двадцать три. Она через год мужика найдёт и уйдёт. И ребёнка заберёт. И ты останешься с пустой кроваткой.
— Может, и так.
— Так ты понимаешь?
— Люд, мне пятьдесят четыре, у меня давление и вторая смена. Я всё понимаю. Ты мне лучше скажи: я что, должна была дверь закрыть?
Люда помолчала.
— Ну… многие бы закрыли.
— Вот и я про то.
А сестра пришла без крика, и от этого было хуже.
— Тома. Ты одна остаёшься. У тебя, кроме меня и Алинки, никого. Мы к тебе и в аптеку, и в больницу, и картошку с дачи. А эти кто? Пришли и уйдут.
— Он мой внук.
— Он тебе бумажка из лаборатории, — отрезала Валентина. — По документам он ничей, у него прочерк. Юридически ты ему никто. Ты сначала к юристу сходи. Не с сердцем сходи, а с головой.
С головой она сходила. К юристу, за две тысячи, в контору с вывеской «Правовед».
— Отец о ребёнке знал? — спросил юрист, парень лет тридцати пяти.
— Нет.
— Тогда забудьте про признание отцовства, это другая история и другие доказательства. Пойдём через установление факта отцовства. Ребёнок родился после девяносто шестого года, а значит, суд принимает любые доказательства, которые достоверно подтверждают происхождение. Экспертиза у вас на руках — это половина дела. Плюс переписка, плюс свидетели.
— Переписка есть, — сказала Даша. — Я всё сохранила.
— А кредит? — спросила Тамара. — У сына остался долг.
— Вот из-за кредита банк может влезть, и тогда особым производством не отделаемся, пойдём иском. Это дольше.
— И что мы в итоге получим? Долг?
— Долг вы не получите. Наследство за несовершеннолетнего принимают с согласия опеки, а долговое опека принять не разрешит, и правильно сделает. Получите фамилию, отчество и пенсию по потере кормильца.
— Сколько? — быстро спросила Даша.
— Смотря какой у отца стаж. Тысяч восемь, может, девять.
— Восемь тысяч, — повторила Даша.
— Каждый месяц. До восемнадцати лет, а если очно учиться пойдёт — до двадцати трёх. И ещё, девушка. Вас в суде будут спрашивать о личном. Как познакомились, где ночевали, кто кому что писал, почему скрыли беременность. Вслух. При посторонних. Секретарь будет печатать.
Даша побледнела, но кивнула. Уже на улице сказала:
— Пусть спрашивают. Мне не стыдно.
— Тебе будет стыдно, — сказала Тамара. — Но ты потерпишь.
Заявление подали двадцатого. Заседание назначили на четырнадцатое октября.
А двадцать пятого августа Тамара пошла в МФЦ. Одна и никому не сказав.
Взяла талон, сорок минут просидела в пластиковом кресле под кондиционером, а потом молодая усталая девушка в окне посмотрела на её документы и сказала:
— Ребёнок до четырнадцати лет регистрируется по месту жительства родителей. Мать у вас здесь зарегистрирована?
— Нет. Она в Еманжелинске прописана.
— Значит, никак. Одного внука к бабушке не зарегистрируют, откажут.
— А если мать?
— Мать — пожалуйста, вы собственник. Приходите вдвоём, с её паспортом и её заявлением. Только это уже вам решать, не мне.
Дома Тамара положила на стол бумажку с перечнем документов.
— Завтра к десяти. Паспорт возьми.
— Зачем?
— Затем.
В окне на следующий день сидела та же девушка. Она разложила бланки и сказала ровно, как говорила это по сто раз на дню:
— Два варианта. По месту пребывания — временно, срок вы согласовываете сами, хоть на полгода, хоть на год, потом продлеваете. Или по месту жительства — постоянно, со снятием с учёта по прежнему адресу.
— Временную, — быстро сказала Даша. — На год. Нам хватит.
— Постоянную, — сказала Тамара.
Даша повернулась к ней.
— Вы что делаете.
— Пишите постоянную. И ребёнка следом.
— Вас снимут с учёта в Еманжелинске, — предупредила девушка Дашу. — Обратно потом только через мать, если она согласится.
— Я знаю, — сказала Даша и взяла ручку.
Она расписалась и вышла на улицу первой. Стояла у крыльца, где пахло горячим асфальтом, и не оборачивалась.
— Вам все скажут, что вы дура.
— Мне уже сказали. Трижды. Зоя Петровна — дважды, она обстоятельная.
— Я не за этим приходила. Хотите, мы уедем? Скажите один раз — и уедем, я не буду ни скандалить, ни жаловаться. В Коркино пекарня есть.
— Даш.
— Что?
— Без прописки тебе единое пособие не пересчитают, а его каждый год заново подавать. Без прописки его к нашей поликлинике не прикрепят, и на молочную кухню не поставят. И в сад через два года не встанешь. Я не про метры. Я про то, чтобы он в этом городе человеком числился, а не приезжим при матери с койко-места.
Даша молчала.
— И ещё, — сказала Тамара. — Мы с тобой поругаемся.
— Обязательно, — согласилась Даша. — Я характерная.
— Я тоже не сахар. Я тридцать лет людей колю, у меня терпение выдаётся на восемь часов в день.
К концу августа в Челябинске по утрам стало холодно.
Даша вышла в пекарню на ночные — с десяти до восьми, там платили на четыре тысячи больше. Тамара всё равно не спала. Спали по очереди, как в карауле; обе научились обходиться четырьмя часами, а Тамара ещё научилась спать в кресле сидя, боком.
Ничего не было решено. Суд только четырнадцатого октября, и юрист честно предупредил, что могут отложить. Валентина не звонила вторую неделю, но передала через Алинку банку кабачковой икры. Зоя Петровна при встрече поджимала губы и говорила: «Ну-ну». Деньги кончались двадцатого.
В то утро, в шесть, Тамара грела бутылочку под краном — микроволновку она не признавала принципиально, потому что греет неравномерно, и никакие Дашины доводы про двадцать первый век на неё не действовали.
Ярослав покряхтывал в комнате: ещё не плакал, а как бы предупреждал, что через три минуты начнёт. За окном светлело, кто-то заводил машину, в соседнем подъезде хлопнула дверь.
Тамара капнула себе смесь на запястье. Нормально.
И поймала себя на том, что думает.
Что банка кончается послезавтра и надо брать сразу две, потому что по акции. Что памперсы шестого размера уже жмут, а седьмой дороже на двести. Что порошок детский закончился. Что у Даши одни кроссовки, а тут в октябре снег, и надо, пока не подорожало, взять ей ботинки, тридцать шестой, и не спрашивать — просто поставить в коридор, а то откажется. Что в комнате надо переклеить обои, потому что там ещё те, с корабликами, которые Артём в четвёртом классе исписал ручкой.
Она впервые за всё лето думала не о том, что было.
Тамара закрыла кран, вытерла бутылочку полотенцем и пошла в комнату. Ярослав лежал, дрыгал ногами и уже набирал воздух. Она подняла его, устроила на локте и свободной ладонью, привычно, не думая, пригладила на макушке вихор.
Он не лёг.
— Ладно, — сказала Тамара. — Пошли есть, а то остынет.
Муж торопился с вахты к жене и ребенку