— Я же по-хорошему хотел, по-человечески, — Аркадий сел разуваться прямо в коридоре, не снимая куртки. — Звоню Валерьичу: Пётр Валерьевич, передайте вы ей, восьмой год плачу день в день, ни разу не задержал. Пусть хоть две тысячи скинет, для приличия. А он мне: хозяйка сказала, цена прежняя.
— Ну так прежняя, — отозвалась Люба. — Не подняла, и на том спасибо.
— Ты на чьей стороне вообще?
— На твоей.
— Что-то непохоже.
Хозяйка, которая только деньги считает, в это время доставала из духовки противень с курицей и прикидывала, что по уму надо бы ставить пятьдесят пять, потому что через дорогу точно такое же помещение сдавали именно за столько, и Валерьич каждый декабрь произносил про это одну и ту же фразу.
Помещение на первом этаже соседнего дома было Любино. Восемнадцатый год. Аркадий об этом не знал.
— Ты пойми, мне не двух тысяч жалко, — говорил он уже за столом. — Мне обидно. Я этот угол поднял, у меня очередь в сезон с семи утра, я там всё руками своими сделал. А она сидит где-то и деньги считает.
— Может, и не сидит.
— Сидят такие всегда, Люб. Ты бы поговорила с ней, а? Ты женщина, ты умеешь. Вы друг дружку понимаете. Скажи: мужик работящий, восемь лет без задержек, войдите в положение.
— Попробую поговорить.
— Вот и попробуй. А то я уже сам не могу, я начинаю грубить.
Она отвечала «попробую» примерно раз в три месяца, восьмой год подряд.
Мать Любы, Зинаида Петровна, тридцать лет отсидела приёмщицей в быткомбинате, а когда комбинат расползался по кускам, ей разрешили выкупить по остаточной стоимости бывшую обувную мастерскую. Пятьдесят восемь метров, отдельный вход со двора, провалившийся пол и проводка, которую электрики трогали в резиновых перчатках и с матерными комментариями. Выкупала мать в рассрочку и не успела: осталось четыреста тысяч долга, а в две тысячи восьмом она оформила на дочь дарственную, и через год её не стало.
Люба тогда работала там же, где и сейчас, — в цехе фасовки, крупа, смены по двенадцать. Долг она закрывала пять лет. Потом кредит на ремонт, потом ещё один, поменьше. Первые арендаторы, мебельщики, съехали ночью с долгом за три месяца и с её же стеллажами. Потом сидела парикмахерская, потом запчасти, потом опять парикмахерская, Олина.
А лет двенадцать назад к ней подошёл в гаражах Валерьич.
— Любаш, не бабское это дело — с арендаторами лаяться, — сказал он. — Я тридцать лет снабженцем отработал, я их всех насквозь вижу. Давай доверенность, я буду говорить, ты будешь решать. Десять процентов и мои нервы.
— Согласна.
И восемнадцать лет она была не Любой с фасовки, а «хозяйкой», которую никто в глаза не видел, и это оказалось удобнее, чем она думала.
Восемь лет назад Аркадий ушёл от хозяина с Тракторной, поругавшись в дым, и месяц искал, куда встать. Валерьич в гаражах сказал: есть помещение, хозяйка сдаёт. Аркадий вернулся домой в тот вечер довольный, как мальчишка.
— Я его уболтал, представляешь! Он тридцать пять просил, а я его на двадцать восемь опустил. Сказал: или двадцать восемь, или ищите дурака.
Люба накануне сказала Валерьичу: пусть будет двадцать восемь, мужик работящий, пусть встанет на ноги.
— Ты молодец, — ответила она тогда. — Ты чего-то ещё хотел рассказать?
— Да про Ирину Львовну свою. Восемь лет на неё пахал, она мне копейки платила и глазки делала: Аркаша, войдите в положение. Не буду я больше на бабу-хозяйку работать, вот тебе крест. Лучше в гараже у себя гайки крутить.
— Понятно.
— Ты сказать что-то хотела?
— Забыла.
Через полгода признаваться было уже странно. Через год — неловко. Через восемь лет — смешно.
— Мам, скажи ты ему, — говорила Даша по телефону. Дочь узнала три года назад, случайно, когда помогала матери разобраться с декларацией. — Это же анекдот. Это в передачу можно отправлять.
— Как я скажу? Он мне вчера сорок минут рассказывал, какая она жадная тварь.
— Вот так и скажи: жадная тварь — это я, Аркаша, ужин на столе.
— Даш.
— Что Даш? Мишка в садике и то честнее. Ему шесть лет, он мне про разбитую чашку сам признался.
— Он не простит, что я молчала. Не помещение не простит, а что молчала.
— А через год простит, да? Через два?
— Через два, может, он и спрашивать перестанет.
Спрашивать он не переставал. Он спрашивал регулярно, с надеждой, как ребёнок про поездку к морю.
— Ну что, поговорила?
— Поговорила.
— И?
— Сказала, что цену не поднимет. Сказала, что в соседнем доме пятьдесят пять, а у тебя двадцать восемь, и пусть это будет её вклад в твоё дело.
— Ага, вклад. Благодетельница нашлась. Она эти метры даром получила, ей их мамочка отписала, а я, между прочим, каждый рубль руками зарабатываю.
— Откуда ты знаешь, что даром?
— Люди говорят.
Первой была электрика. Аркадий полгода ныл, что выбивает автоматы, что компрессор не тянет, что балансировочный станок встаёт посреди колеса и клиенты смотрят косо. Люба позвонила Валерьичу, Валерьич привёл своих, поменяли ввод, поставили новый щит. Девяносто тысяч.
— Видишь? — сказал Аркадий вечером, и было слышно, что он собой гордится. — Я её дожал. Я Валерьичу прямым текстом: или электрика, или ищите себе дурака на моё место.
— Молодец.
— Я же говорю: с ними нельзя по-хорошему. Только жёстко.
Потом потекла крыша над пристройкой, прямо на стеллаж с резиной.
— Сто восемьдесят, — сказал Валерьич. — Дешевле только замазать, но замазка на два сезона, потом опять придёте.
— Делайте нормально.
— Любовь Сергеевна, я обязан сказать: при такой аренде это вы года три отбивать будете.
— Делайте нормально, Пётр Валерьевич.
Аркадий в тот же вечер объяснил ей, как всё устроено в жизни:
— Я ей бумагу написал. С датами, со всеми делами. И сразу забегала. Их надо не просить, их надо носом тыкать.
Потом просел асфальт у заезда, и клиенты стали цеплять бамперами. Сто сорок тысяч, каток, два дня работы, Аркадий на эти два дня встал.
— Я сказал: или заезд, или съезжаю в марте. Через две недели каток пригнали, — рассказывал он. — Люба, ты ешь, чего ты сидишь.
— Ем.
Обед она носила ему раза два в неделю, если смена была дневная. Ставила контейнер на стойку и ждала, пока он домоет руки.
— Вот вы говорите — дорого, — объяснял он в это время мужику с «Грантой». — А вы знаете, какая у меня аренда? Двадцать восемь тысяч. Каждое первое число, как штык.
— Ну, не смертельно.
— Не смертельно? А вы посчитайте: первые десять колёс я кладу не себе, а тётке, которую я в глаза не видел. Она сюда ни разу не приехала, понимаете? Сидит где-то и деньги считает.
— А кто она хоть?
— Да кто ж её знает. Валерьич говорит — женщина. Одна вроде живёт. Я так думаю, у неё таких помещений три штуки по городу, она их с молодости собирает.
— Бывает, — согласился мужик.
— Ешь, остынет, — сказала Люба.
— Сейчас, Люб. Я человеку объясняю.
За восемь лет она ни разу не подняла ему цену. Оле из «Локона» подняла дважды, и Оля не спорила, потому что Оля считала и понимала, что сидит дёшево.
А осенью в углу, за компрессором, пошла по стене сырость.
— Всё, — сказал Аркадий, положив на стол общую тетрадь и ручку. — Хватит. Я пишу претензию.
— Пиши.
— Настоящим уведомляю собственника нежилого помещения о систематическом неисполнении, — он писал и читал вслух, — обязанностей по содержанию имущества, а именно. Так, а именно. Люб, как правильно: «сырость» или «замачивание»?
— Напиши «намокание стены».
— О, точно. Намокание стены в осях два-три. Дальше. Указанная кровопийца, пользуясь моим терпением.
— Кровопийцу убери.
— Почему?
— Потому что это претензия, а не письмо в редакцию. Напиши: собственник, очевидно, не заинтересован в сохранности собственного имущества.
Аркадий дописал, перечитал и посмотрел на жену уважительно.
— Грамотная ты у меня. Прямо юрист.
— В фасовке всему научишься.
— Так. Теперь нужен акт. К претензии нужен акт с двумя свидетелями, мне Серёга сказал, у него брат в управляющей компании. Серёга подпишет, и ты подпиши.
— Я-то при чём?
— Ты видела сырость? Видела, ты позавчера обед приносила. Значит, свидетель. Пиши: комиссия в составе.
И Люба написала: «Стрельникова Любовь Сергеевна», фамилию свою, девичью, ту самую, что стояла в шапке договора аренды, на который Аркадий за восемь лет так и не посмотрел дальше суммы.
— Дата, — диктовал он. — Подпись. Всё, теперь пусть попляшет.
Потом он пошёл собирать подписи по соседям. Оля из «Локона» подписала не читая, лишь бы отвязался. Магазин запчастей подписал, но приписал сбоку про свою вентиляцию. А жильцы из третьего подъезда, со второго этажа, написали своё — на шум компрессора после девяти вечера и на запах горелой резины.
Валерьич позвонил Любе в среду.
— Любовь Сергеевна, у меня для вас две бумаги. Одна от вашего мужа на вас. Вторая от третьего подъезда на вашего мужа.
— Господи.
— Я сметчика водил. По сырости — ливнёвка забита, там корни тополиные. Тысяч тридцать, и стену просушить.
— Делайте.
— А по шуму пусть ворота после семи закрывает, и всё утихнет.
— Скажите ему.
— От кого сказать?
— От хозяйки, Пётр Валерьевич. От кого же ещё.
Через два дня Аркадий принёс домой распечатку.
— Я в управляющую компанию письмо составил. Ты прочитай, я тебе на почту скинул, глянь свежим глазом, ты у меня грамотная.
— Прочитала уже.
— И как?
— Нормально. Только там «в следствие» отдельно, надо слитно. И вот это убери: «женщина, которая наживается на чужом труде».
— А чего? Правда же.
— А если она не наживается?
— Люба. — Он сел напротив и посмотрел на неё так, как смотрел на клиента, который спрашивает, обязательно ли менять оба передних. — Человек имеет пятьдесят восемь метров в проходном месте. Такое просто так с неба не падает.
— Может, и не с неба.
— Вот! Вот об этом я и говорю. Ты бы узнала, а?
— Что узнала?
— Откуда у неё деньги. Ты женщина, вы друг про дружку всё знаете. Спроси у своих на фасовке, у парикмахерши этой спроси, у Оли. Кто-нибудь да знает. Город-то маленький.
— Хорошо, спрошу.
Неделю он не вспоминал, а потом вспомнил.
— Ну?
— Узнала. Помещение от матери досталось. Мать в быткомбинате работала всю жизнь, выкупала его по остаточной, в рассрочку, не успела выплатить, дочь потом добивала.
— Ага! — обрадовался он так, будто выиграл спор. — Дармовое, я же говорил. Ни рубля не вложила и сидит стрижёт купоны.
— Говорят, вкладывала. Говорят, кредит брала, крышу дважды перекрывала, пол перестилала.
— Кто это говорит?
— Люди говорят.
— Люди тебе наговорят. Ты у Оли спроси конкретно, у Оли язык длинный, она всё знает.
— Спрошу.
В ноябре он стал задумчивый. Ходил по квартире, считал что-то в телефоне, звонил Серёге и что-то с ним обсуждал вполголоса, а в четверг объявил:
— В субботу зови Дашу. Костю я сам позову, и Нинку с Виктором. Разговор есть.
— Какой разговор?
— Серьёзный. При всех скажу.
Люба готовила два дня. Курица, салаты, нарезка, всё как положено. Даша приехать не смогла, у Мишки была температура, и это оказалось к лучшему.
Костя с женой пришли к трём, Нина с мужем — к полчетвёртого. Аркадий сидел во главе стола и молчал минут двадцать, а потом постучал вилкой по тарелке.
— Значит, так. Я выкупаю помещение.
— Какое? — не поняла Нина.
— Своё. Ну, где шиномонтаж. Я был в банке, я разговаривал. Под залог самого помещения дадут три с половиной миллиона, оценка есть. Всё помещение стоит пять. Значит, нужен первый взнос — полтора.
— Пап, а хозяйка-то продаёт? — спросил Костя.
— А куда она денется? Ей пятьдесят с чем-то, баба одинокая, ей деньги нужны сейчас, а не по двадцать восемь тысяч в месяц до старости. Я через Валерьича выйду, предложу нормально — она ещё спасибо скажет.
— Ну, допустим, — сказала Нина. — А полтора миллиона у тебя откуда?
Аркадий положил вилку и повернулся к жене.
— Так у Любы однушка на Северной стоит. Сдаётся за восемнадцать тысяч, это ж слёзы, а не деньги. Продадим — три четыреста получим. Полтора в банк, остальное на оборудование, я давно на подъёмник смотрю.
За столом стало тихо. Нина так и осталась сидеть с вилкой над салатом.
— Мою однушку, — сказала Люба.
— Нашу, Люб. Мы семья или кто?
— Она моя. До брака.
— Ну вот, началось. Я так и знал, что ты про «до брака» скажешь. — Он развёл руками, обращаясь уже ко всем сразу. — Вот так всегда. Я, значит, восемь лет вкалываю, я семью тяну, а как дошло до дела — «моё, до брака».
— Аркаш, — осторожно сказала Нина, — а ты у жены-то заранее спрашивал?
— А чего спрашивать? Я объясняю: это вложение. Это в наше будущее. Через пять лет помещение будет стоить восемь, я его хоть завтра продам, если что.
— То есть я продаю квартиру, — уточнила Люба, — чтобы ты купил помещение.
— Чтобы мы купили.
— На кого оформлять будем?
— Ну на меня, естественно, я же ИП, у меня кредит.
Костя закашлялся в кулак. Жена Кости смотрела в тарелку. И в этот момент позвонили в дверь.
Валерьич приезжал всегда в конце декабря, с двумя экземплярами, синей папкой и своей ручкой, потому что ручку, говорил он, надо иметь свою. В этом году он приехал двадцать второго и в этот час, потому что был как раз в гаражах через двор.
Люба открыла.
— Любовь Сергеевна, я на минуту, — сказал он с порога, расстёгивая куртку. — Договор на новый год привёз. Подписывать будем при всех или на кухне?
В коридоре было слышно, как в комнате перестали жевать.
— Какой договор? — спросил Аркадий, выходя.
— Аренды. Ваш же, Аркадий Петрович. Одиннадцать месяцев, чтоб не регистрировать, как обычно. Сумму я оставил прежнюю, я спорил, но Любовь Сергеевна велела прежнюю.
— Валерьич, ты чего? При чём тут Люба?
Валерьич посмотрел на Аркадия, потом на Любу, потом опять на Аркадия и сказал ровно то, что сказал бы любой снабженец с тридцатилетним стажем:
— Так собственник же.
— Кто собственник?
— Любовь Сергеевна. С две тысячи восьмого. У меня доверенность с четырнадцатого, я управляющий. Аркадий Петрович, вы мне восемь лет договор подписываете, там в шапке всё написано.
— Я шапку не читал, я сумму смотрел.
— Ну вот, — сказал Валерьич. — А там написано.
Нина засмеялась первая. Она смеялась так, что пришлось выйти в коридор и там уже досмеиваться, держась за вешалку. Костя сидел красный. Жена Кости разглядывала салат, как будто в нём что-то шевелилось.
— Это шутка? — спросил Аркадий.
— Нет, — сказала Люба.
— Восемь лет?
— Восемнадцать. Восемь — как ты арендуешь.
Валерьич аккуратно положил папку на тумбочку.
— Я, пожалуй, завтра заеду, — сказал он. — Любовь Сергеевна, там по ливнёвке смета пришла, двадцать восемь с копейками, я утром скину.
— Двадцать восемь? — переспросил Аркадий машинально.
— Совпадение, — сказал Валерьич и ушёл.
Родня разошлась быстро, минут за двадцать, и никто не доел. Нина в дверях обняла Любу и сказала ей в ухо: «Ты золото», а Косте сказала громко: «Поехали, а то отец сейчас начнёт».
Отец начал, как только закрылась дверь.
— Ты меня восемь лет за дурака держала.
— Не держала.
— А как это называется? Я тебе претензии вслух читал! Я тебе письмо в управляющую компанию на проверку присылал! Ты мне исправляла, чтоб я грамотно написал! Куда? Сам себе!
— Ты хорошо написал.
— Не смешно, Люба!
— Не смешно, — согласилась она.
Он ходил по кухне из угла в угол и вспоминал одно за другим, и каждое новое воспоминание было хуже предыдущего.
— Я тебя свидетелем позвал. Акт. Ты подписала акт против самой себя.
— Подписала.
— Зачем?
— Чтоб ты не заметил.
— Господи. — Он сел и упёрся ладонями в стол. — А электрика? Крыша? Заезд?
— Я.
— А я всем рассказывал, что это я её дожал.
— Я знаю. Я слышала. Я тебе обед носила и слышала.
— И молчала.
— И молчала.
Он посидел минут пять молча, и Люба уже подумала, что сейчас будет что-то настоящее. Но он поднял голову и сказал совсем другим голосом, деловым:
— Так это же прекрасно.
— Что?
— Всё! Никакого выкупа не надо, зачем выкупать, если и так семейное. Кредит не берём, банку не платим. И аренду тогда чего платить, из кармана в карман гонять? Я буду налоги закрывать и всё.
— Платить будешь.
— В смысле?
— В прямом. Договор действует, аренда идёт.
— Сколько?
— Пятьдесят пять. Как через дорогу.
Он посмотрел на неё так, будто она предложила ему продать почку.
— Ты серьёзно сейчас?
— Восемь лет ты платил двадцать восемь. Через дорогу такое же помещение стоит пятьдесят пять уже третий год. Крышу делала я, электрику я, заезд я, ливнёвку сейчас тоже я. Ты не знал, ладно, это моя вина. Но теперь знаешь.
— Своему мужу — по рынку?
— Своему мужу восемь лет по-родственному. Ты эти восемь лет рассказывал клиентам, что хозяйка зверь.
— Так я же не знал, что это ты!
— А если бы знал, — спросила Люба, — ты бы что рассказывал?
Он не ответил. Он пошёл в комнату, включил телевизор громко и не выключал до ночи.
Даша позвонила в одиннадцатом часу.
— Мам, правда, что ли? При Нине? При Косте?
— Тебе кто доложил?
— Костя позвонил. Он говорит, Валерьич вошёл и с порога: подписывать будем при всех или на кухне.
— Так и сказал.
— Я бы всё отдала, чтоб там сидеть.
— Ничего смешного, Даш.
— Смешно, мам. Восемь лет он тебя просил поговорить с хозяйкой. Ты восемь лет обещала попробовать. Ты хоть раз попробовала?
— Каждый раз, — сказала Люба. — Я с ней разговаривала и каждый раз решала не поднимать.
Даша помолчала.
— Ты только не начни себя грызть. Ты не деньги от него прятала. Ты его самолюбие берегла.
— Доберегла.
Неделю в доме было тихо и вежливо. Потом позвонила Нина.
— Любаш, ты извини, что лезу, но он вчера у нас сидел два часа. Он всерьёз говорит, что ты имущество скрывала. Что это обман в браке.
— Дарственную от матери он тоже скрывал?
— Я ему то же самое сказала. Он говорит: она должна была поставить в известность.
— Нин, а ты как считаешь, я должна была?
— Я считаю, что тебе надо было сказать ему году в восемнадцатом, и вы бы поорали неделю и забыли. А теперь он будет это носить.
Носить он не стал, он пошёл к юристу. Вернулся и положил перед ней на стол сложенный вдвое листок.
— Я всё узнал.
— И что?
— Что ты и так знала. — Он сел. — Она мне за пятнадцать минут объяснила. Дарение, полученное до брака, разделу не подлежит. Однушка твоя, куплена до брака, тоже не делится. И отдельно сказала: если бы я взял кредит на бизнес без твоего письменного согласия, это был бы только мой долг, и ты мне ничем не обязана.
— Ну вот.
— Люб, я не про делёж. — Он помолчал. — Я про то, что я, оказывается, восемь лет живу с человеком, у которого второй этаж есть, а я на первом.
— Это как?
— А так. Ты сидишь наверху и смотришь, как я тут внизу воюю. И тебе смешно.
— Мне не смешно было.
— А что было?
Она подумала.
— Страшно было. Я боялась, что ты меня будешь считать не женой, а хозяйкой. Ты вон и сейчас так считаешь.
— Так а как теперь по-другому? — сказал он. — Ты мне кто, жена или хозяйка?
— Выбирай.
Он выбрал не сразу, но выбрал. Через два дня начал разговор про то, что «по-хорошему половину надо переписать, раз мы семья», а когда она отказалась, сказал, что в таком случае ему всё понятно и он пойдёт «к нормальному юристу, а не к этой». Ещё через день он попросил Валерьича переоформить доверенность на себя — «я всё-таки муж, чего чужой человек в семейных делах». Валерьич сказал: «Я вам, Аркадий Петрович, не отказываю, я просто не могу», и в тот же вечер позвонил Любе.
Заявление подала Люба. В конце февраля их развели, делить было нечего: помещение — дарение до брака, однушка — тоже до брака, у него двушка от первого брака и шиномонтаж, оформленный на его ИП. На суде он был спокойный и даже сказал в коридоре, что зла не держит.
— Микроволновку заберу, — сказал он дома. — Она мне на работе нужна, еду греть.
— Забирай.
— И телевизор.
— Забирай телевизор.
— А чего ты такая спокойная? Ты хоть раз в жизни поспорь, а.
— Аркаш, я восемнадцать лет спорю с ливнёвкой. Ты не в той весовой категории.
Она собралась за три дня. Квартирантам на Северной срок договора выходил как раз в марте, они съехали, Люба перекрасила там стены сама, в один тон, и переехала в свою однушку — ту самую, которую ей предлагали продать на первый взнос.
Договор на новый срок Валерьич привёз в апреле. Пятьдесят пять.
— Не подпишет, — сказал он Любе. — Он мне уже три раза звонил, говорит, вы из мести.
— Подпишет.
Аркадий подписал. Он походил неделю, посмотрел два помещения на объездной, посчитал, сколько клиентов доедет до объездной зимой, и подписал. Место было хорошее, восемь лет наработанное, у него в сезон стояла очередь с семи утра и два парня в подручных, и он это понимал лучше всех.
Осенью Люба взяла второе помещение, тридцать метров, бывший продуктовый через двор. Валерьич нашёл, бухгалтер Тамара посчитала: ИП, упрощёнка, шесть процентов, декларация до тридцатого апреля, всё как обычно. Часть отдала своими, часть взяла в кредит на три года. Туда зашла пекарня, мужик с женой из Уржума, платят тридцать пять и просят разрешения поставить козырёк.
В цехе фасовки она осталась. Даша спрашивала зачем, Люба отвечала, что там люди хорошие и что до пенсии ей ещё полтора года стажа добрать.
В октябре она принесла в шиномонтаж акты на подпись — за квартал, два экземпляра, и свой счёт заодно. Аркадий был в яме под «Ларгусом», а в углу, на клиентском диванчике, сидел мужик лет шестидесяти и ждал.
— Дорого у тебя тут, — сказал мужик.
— А ты знаешь, какая у меня аренда? — отозвался Аркадий снизу. — Хозяйка тут зверь. Восемь лет прошу по-человечески — ни рубля не сбросила. Она только деньги считает, больше её ничего в жизни не интересует.
— А чего не съедешь, раз такая?
— Да место хорошее. И клиенты привыкли.
Люба положила на стойку оба экземпляра и свою ручку, потому что ручку надо иметь свою.
— Распишись, Аркадий Петрович.
— Подписываю, — сказал он, вылезая и вытирая руки. — Подписываю я.
— Почему я должна готовить, убирать и терпеть ваше быдло-общество в МОЕЙ же квартире, купленной на мои же кровные?