– Хозяин где? С ним и поговорим, – сказал мастер и вытер руки о тряпку.
– Хозяин – это я, – ответила я.
Он посмотрел на бумажку у меня в руке, потом на серый универсал на подъёмнике, потом опять на меня.
– Тогда вам и говорю. Колодки передние под замену, сыпятся. Я мужчине вашему ещё в июне сказал, он покивал и уехал.
– Какому мужчине?
– Ну который ездит. Высокий, в серой кепке.
Высокий, в серой кепке – это мой муж Юра. Ездит он. А в бумагах на машину записана я, и в сервис в свой выходной приехала тоже я.
– Наталья Викторовна, платить будете или мужа дождёмся? – спросил мастер уже мягче.
– Буду.
Четыре тысячи двести. Я отдала наличными, взяла чек и положила его в кошелёк, во второе отделение, где у меня лежат все бумажки по машине.
А начинать надо с апреля.
Машину я купила шестого числа, в воскресенье. Серый универсал две тысячи тринадцатого года, пятьсот тридцать тысяч. Договор мы подписали на капоте, у хозяина ручка не писала, я достала свою. Через неделю поставила её на учёт, и собственником написали меня. Ключей было два комплекта: один я повесила на крючок у двери, второй отдала мужу.
– На всякий случай, – сказала я.
Вот с этого всякого случая всё и пошло. Ключи ему в руку никто чужой не вкладывал. Я вложила.
Копила я три года. Работаю я в ателье, в торговом центре на другом конце города: вторник – суббота, с десяти до восьми. Сорок минут туда с пересадкой, последний автобус в девять, и зимой я стояла на этой пересадке так, что дома потом отогревала пальцы под краном. Из-за этой пересадки всё и затевалось.
А вечерами я шила дома. Куртки, сумки, сапоги – всё, где сломалась молния. Заказы шли через знакомых, потом через знакомых знакомых. Бегунки я держу в жестяной коробке из-под чая, на подоконнике, и над машинкой у меня своя лампа на прищепке, потому что при верхнем свете иголку я перестала видеть ещё на второй год.
Я считала не рубли и не годы. Я считала молнии. В тетрадке в клетку за каждый вечер палочка, за каждую вшитую – галочка. Двести восемнадцать штук. Это если не считать подшива, штор и школьных брюк, которые я перед первым сентября штопала пачками.
– Ты бы в выходной хоть ложилась по-человечески, – сказал как-то Юра, проходя мимо машинки. – Всё равно на эту свою железку не насобираешь.
А к третьему году спина у меня разболелась так, что я вставала с табуретки, держась за подоконник. Врач сказал: не сидеть по шесть часов подряд. Я сидела.
Юра знал про каждую копейку.
– Не нужна нам машина, – сказал он ещё позапрошлой осенью. – Это яма. Ты в неё будешь сыпать, а она есть просить. Бензин, страховка, резина. Ты хоть считала?
– Считала.
– Ну и сиди со своими подсчётами. От меня рубля не проси.
И не просила. Живём мы так с пятнадцатого года: с каждой зарплаты одинаково в общий конверт – квартплата, продукты, всё домашнее. Остальное каждому своё. Придумала это я, и придумала не от хорошей жизни. В пятнадцатом Юра отдал матери сто тысяч, которые мы отложили на кухню. Отдал и сказал уже потом.
– Мать не чужая, – объяснил он тогда.
А кухню мы доделали через четыре года.
Квартира у нас двухкомнатная, ипотеку закрыли в двадцать втором. Сын, Максим, с прошлого года работает в другом городе и приезжает раз в два месяца.
Первый раз Юра попросил ключи в конце апреля.
– Наташ, кинь ключи. На час, за плиткой в строительный.
Вернулся он в одиннадцатом часу. Я вышла утром – стрелка на нуле, лампочка горит.
– Юр, сколько взял, столько верни. Завтра заправишь.
– Из общего?
– Из своего. Ты ездил.
Он посопел, но заправил. А в мае я поехала в страховую.
– Мужа вписываем? – спросила девушка в окошке.
– Вписываем.
Доплатила и вписала. Сама.
А в июне он перестал спрашивать.
Возить меня на работу он придумал в начале июня, и придумал сам.
– Чего ты будешь в этой пересадке толкаться. Отвезу к десяти, в восемь заберу.
И мне было хорошо. Я приезжала на смену не мокрая и не мятая, а вечером меня ждали у входа, и я больше не считала минуты до пересадки. За это я потом заплатила сполна, только тогда ещё этого не знала.
Одиннадцатого июля, в пятницу, я пришла со смены и не нашла ключей на крючке. На столе лежала записка: «Уехал с мужиками на озеро, буду в воскресенье».
А в субботу мне надо было отвезти заказ. Шторы, четыре полотна, женщине в Черёмушки, обещала ещё на той неделе. Такси туда и обратно вышло в семьсот рублей, и на смену я потом опоздала на двадцать минут.
– А вы же на машине были в прошлый раз, – сказала мне заказчица, принимая пакет. – Я думала, вы подниметесь, я как раз чай поставила.
– Машина занята, – ответила я.
А слово я выбрала сама, и оно потом крутилось у меня в голове весь день. Занята. Кем занята, чем занята.
Люба, моя сменщица, слушала это в подсобке и отпарывала подкладку.
– Ну возит и возит, – сказала она. – Мой бы вообще не подвёз, у меня своих ног две. Ты, Наташ, не с того конца злишься.
– Я не злюсь. Я хочу знать, где моя машина стоит в субботу.
– Стоит она у озера с мужиками. Тоже мне тайна.
Я промолчала и села строчить.
– Ты чего кислая? – спросил Юра в воскресенье вечером, разбирая рюкзак.
– Я в субботу на такси ездила.
– Так я же не знал.
– Ты и не спрашивал.
Пробег при покупке я записала в первый же день, и с тех пор переписывала его первого числа каждого месяца – привычка от прежних подсчётов осталась. За июнь накатано было две тысячи четыреста километров. Работа и дом – это восемьсот, я их сама и наезжаю.
Вечером я положила тетрадку на стол.
– Юр, две тысячи четыреста. Куда?
Он поставил чайник и не обернулся.
– По работе гонял. И мать возил.
– У вас на производстве газель.
– Газель под заказами с утра до вечера. Мне что, ждать её?
Он налил себе чаю и сел так, чтобы не смотреть на тетрадку.
– Мать в Покровском. Сорок километров, туда и обратно восемьдесят. Двадцать раз ты к ней съездил?
– Наташ, ты чего, ревизию мне устроила?
Второй комплект ключей я в тот же вечер сняла с полки в прихожей и убрала в сумку.
– Спрашиваешь накануне, – сказала я. – Не утром, когда я уже собралась. Накануне.
– Жалко тебе, что ли?
– Не жалко. Я хочу знать, где моя машина.
– Мелочная ты стала, Наташ.
Вот это слово я тогда услышала первый раз. Потом оно у нас на кухне прижилось и вылезало в каждом разговоре про деньги.
Два дня он со мной не разговаривал. А в среду сам подошёл и сказал, что отвезёт. И отвёз, и даже дверь открыл.
А шестнадцатого августа в ателье вошла его мать.
Была суббота, начало третьего, у меня в работе висело платье с подгибом.
– Наташа, ты только глянь, – сказала Мария Степановна и выложила на стойку юбку. – Подшить надо, на два пальца.
С ней были две женщины из Покровского, обе с клетчатыми сумками. Одну я видела у неё в доме, вторую нет.
– Зоя я. А это Нина, – представилась та, что постарше, и оглядела ателье. – А мы вас знаем. Нас Юрий возит.
Я взяла юбку и не сразу подняла глаза.
– Как возит?
– Ну как. Утром из Покровского на рынок, вечером обратно. Автобус-то один, в семь двадцать, а следующий уже в три. Куда с товаром до трёх сидеть.
– Каждую субботу?
Мария Степановна села на стул у зеркала и стала расстёгивать плащ.
– Так с июня и катаемся, – сказала Зоя. – Зинка ещё с нами ездила, потом ей дочь машину купила.
– И сколько вас?
– Четверо. А бывает и пятеро, если Валентина с мёдом.
Люба у второй машинки делала вид, что строчит.
– А платите вы ему сколько? – спросила я.
Мария Степановна тут же положила руку на сумку.
– Зой.
– А чего Зой? По триста с человека, – сказала Зоя. – Всё дешевле такси. Такси из Покровского тысячу двести берёт, я узнавала.
– А кто первый придумал? Вы его попросили?
– Да он сам и предложил, ещё в июне, у Маши во дворе. Говорит, машина стоит без дела, чего вам на автобусе давиться.
Без дела. В субботу, когда я на смене.
Я померила юбку по её талии, отметила мылом два пальца и выписала квитанцию.
– Готово будет во вторник.
– Наташенька, ты только на бензин ему не сердись, – сказала свекровь уже от двери. – Он же не себе. Он на бензин берёт. Что ты как налоговая, ей-богу.
Дверь за ними закрылась, и Люба подняла голову от машинки.
– Наташ, а свекровь-то знала, – сказала она. – Она ж тебе даже не запнулась.
– Знала.
– Ну и ладно. Мужик при деле, старухи при рынке. Ты-то что теряешь?
Что я теряю, я в тот момент сказать не смогла. Бензин с апреля я заливала со своей карты, все разы до одного. Я даже помнила, как в июле сказала ему: «Ты много ездишь», а он ответил: «Так я же тебя вожу».
А возит он меня два раза в неделю, до торгового центра и обратно. Четверо женщин по триста рублей – это каждую субботу, и суббота у меня рабочая, и я в это время стою за прилавком.
В восемь я вышла на парковку. Юра сидел в моей машине и слушал радио, а в салоне пахло чужими духами и укропом. Всю дорогу до дома я молчала и смотрела в окно, как пассажирка.
Дома я поставила сумку и не стала снимать куртку.
– Ты людей возишь за деньги.
Юра сидел перед телевизором и даже не убавил звук.
– Не за деньги. Скидываются на бензин.
– Бензин мой, – сказала я. – С моей карты, до копейки.
– Ну так машина-то общая.
Вот тут я села.
– Она не общая, Юр. Ты сам сказал: от меня рубля не проси.
– Мало ли что я сказал. Я тебя вожу, ты ездишь. Какая разница, чьё.
– Разница в том, что деньги ты берёшь себе, а колодки меняю я. Четыре двести в июне.
Он наконец повернулся.
– Так ты из-за колодок завелась? Отдам я тебе эти деньги.
– Не отдашь. С этой субботы я езжу сама, и людей ты в мою машину не сажаешь.
– Твою машину, – сказал он.
– Мою.
Он ушёл в комнату, а я повесила куртку на стул. Спорить дальше было не о чем: «ладно» он сказал через дверь и сказал так, как говорят, чтобы отвязались.
Третьего сентября он попросил машину на всю субботу.
– Мать через неделю приедет, поживёт до выходных, – сказал он за ужином. – В субботу отвезу её и картошку выкопаем. Мешков шесть будет.
– В субботу я работаю. И мне заказ везти.
– Ну возьми такси один раз.
Ложку я положила.
– Один раз я в июле уже брала. Ты был на озере.
– Наташ, ей шестьдесят восемь. Она эту картошку на себе с автобуса потащит?
Я отодвинула хлебницу, чтобы видеть его лицо.
– Ты её и повезёшь, на автобусе, и с ней же вернёшься. Билет двести рублей.
– С мешками на автобусе?
– Машина нужна мне самой, а тебе нужно у меня её взять. Так и скажи.
Он отодвинул тарелку.
– Мелочная ты.
На другой вечер позвонила Мария Степановна. Говорила сорок минут: и что в семье не делятся, и что она сына одна поднимала, и что чужие люди ей чаще помогают, чем родная невестка. Я слушала, мыла посуду и один раз сказала «угу».
А в воскресенье, седьмого, она приехала в город сама. Автобусом, к девяти утра. Я развешивала бельё на балконе и увидела её во дворе: стоит у нашего подъезда и разговаривает с Раисой с первого этажа.
Я спустилась.
– Вот, Рая, полюбуйся, – сказала свекровь, не поздоровавшись. – Машина у них под окном стоит, а мать на автобусе с сумками.
Раиса на лавке подобрала ноги.
– Мария Степановна, давайте наверх, – сказала я. – Чаю поставлю.
– Я и тут скажу. Ты чего мужа к машине не подпускаешь? Он тебе кто, сосед? Вы её вместе брали, он мне сам говорил – половину клал.
Вот тут у меня во рту стало сухо.
– Что он клал?
– Половину. Так и сказал: мы с Наташкой взяли.
Я стояла и смотрела на неё, а она на меня, и никто из нас двоих в эту минуту не врал.
– Пятьсот тридцать тысяч, – сказала я. – Мои. До копейки. Он мне сказал: от меня рубля не проси. И не дал.
– Не выдумывай.
– Спросите у него при мне. Сегодня. А заодно спросите, сколько он с Зои и с Нины берёт за субботу.
Свекровь моргнула.
– Так они же ему на бензин.
– Триста рублей с человека, четверо. А бензин с моей карты. Значит, они дают не на бензин, Мария Степановна. Они дают ему.
Раиса на лавке перестала дышать.
– Он же не чужим возит, – сказала свекровь. – Своим.
– Своим – это вам. А Зоя и Нина мне чужие. Я их первый раз в августе увидела.
К сыну она так и не поднялась. Подхватила сумку и пошла к остановке, а у арки обернулась.
– Юрка у тебя не муж, а пассажир. Довела мужика.
А Раиса встала с лавки и ушла в подъезд раньше меня.
Вечером я спросила прямо:
– Юр, ты матери сказал, что клал половину?
Он не отпирался. Он даже не отвёл глаза.
– А что я ей скажу? Что я на жениной машине с разрешения езжу? Мне сорок пять лет, Наташ. У меня мать, у меня в деревне полсела знакомых.
– То есть перед ними ты хозяин, а платит хозяйка.
– Ты не передёргивай.
А в четверг свекровь приехала снова, с двумя клеёнчатыми сумками, и осталась ночевать до субботы.
В пятницу утром я села в машину и полезла в бардачок за платком – протереть стекло изнутри.
Бумажка лежала сверху. В клетку, вырванная из тетради, сложенная вдвое. Не моей рукой: «Зоя, Нина, Валентина. Восемь утра. Обратно в шесть».
Суббота была расписана. Не про картошку и не про мать – про восемь утра и обратно в шесть, за деньги, на моей машине, пока я стою за прилавком.
Бумажку я сложила, убрала в карман и ничего не сказала. Отработала смену, купила по дороге хлеба и молока.
Вечером они сидели на кухне, свекровь чистила лук на завтра.
Я положила на стол тетрадку, пачку чеков и бумажку из бардачка.
– Юр, читай.
Он развернул. Читал долго.
– Ну и что? Люди попросили.
– А суббота чья? Я её тебе не отдавала.
Свекровь отложила нож.
– Наташ, не начинай при мне.
– При вас и надо. Вы в воскресенье сказали, что он клал половину. Он не клал ничего. А теперь посчитаем, что было дальше.
Я открыла тетрадку на последней странице.
– Полис – девять тысяч. Масло и фильтры в мае – пять. Колодки в июне – четыре двести. Бензин с моей карты с апреля – тридцать девять. Итого пятьдесят семь тысяч двести рублей за полгода. Плюс два штрафа с камер, оба пришли на моё имя, потому что машина записана на меня. К ноябрю нужна зимняя резина, комплект двадцать восемь.
– Ты бухгалтер, что ли, – сказал Юра.
– Я швея. А считать научилась в апреле.
Я перевернула страницу, где стояли палочки за вечера, и закрыла тетрадь.
– Дальше так. Машиной пользуемся оба. Ты берёшь её, когда надо, и не спрашиваешь. Но всё, что она ест, идёт из общего конверта: полис, бензин, ремонт, резина, мойка, штрафы. И половину того, что уже ушло, ты в этот конверт кладёшь. Двадцать восемь тысяч шестьсот.
На кухне стало тихо, только вода капала в раковину.
– А если нет? – спросил он.
– Тогда оба комплекта ключей лежат у меня в сумке. И ездишь ты как ездил до апреля.
Мария Степановна встала.
– Это ты меня из дома гонишь?
– Нет. Завтра я работаю, и машина завтра моя. Автобус в семь двадцать, я вас подниму в шесть и провожу до остановки. Картошка в земле не сгниёт, выкопаете на той неделе.
– С сумками, в семь утра. Меня, – сказала она. – Родная невестка.
– Я вас и в четверг с автобуса встречала, и сумки эти несла.
Юра встал так, что табуретка проехала по полу.
– Мать никуда в семь утра не поедет.
– Тогда вези её сам. На автобусе. Вдвоём и поедете, как раз поговорите про половину.
Он не повёз. Утром в шесть я подняла свекровь, донесла ей обе сумки до остановки и стояла рядом, пока не подошёл автобус. Она не сказала мне ни слова. А из окна не посмотрела.
Три дня в доме было тихо. В понедельник вечером Юра пришёл на кухню, сел напротив и положил на стол деньги.
– Двадцать восемь шестьсот. Пересчитай.
Я пересчитала.
– Из общего так из общего, – сказал он. – Тогда и мойка из общего. И штрафы. И налог осенью. И когда я тебя на работу вожу – бензин тоже общий, ты не в гости едешь.
– Согласна.
– И ключи вешаем на крючок. Оба комплекта. Не в сумке.
– Вешаем.
Он посидел ещё, сказал «ну вот и ладно» и ушёл спать.
Я осталась одна. Убрала деньги в конверт, вписала в тетрадку строчку и закрыла её. И первый раз с апреля мне не надо было прикидывать, из чего я возьму на резину.
Полис у меня заканчивается в апреле, и в конце марта я поехала его продлевать.
– Продлеваем? Мужа вписываем? – спросила девушка в окошке.
– Вписываем.
Заплатила я из общего конверта, взяла чек и положила во второе отделение кошелька, где лежат все бумажки по машине. Бумажек там теперь много, и половина из них уже не моя.
А Мария Степановна с того сентября в эту машину не села ни разу. Юра ездит к ней по воскресеньям сам и привозит оттуда банки и картошку. На Новый год нас не позвали: она сказала ему, что у неё тесно.
Раиса с первого этажа рассказывает во дворе, что Наташка мужа на счётчик поставила и берёт с него за бензин. Половину двора я устраиваю, половину нет.
А Юра считает меня. В среду я ездила к Любе за выкройками.
– Это по общим или по своим? – спросил он вечером.
– По общим.
– Ну ладно.
И он не злится. Он правда считает, что так честно. Обиднее всего, что честно оно и есть. Только машина, которую я вышила по вечерам, называется теперь у нас в доме нашей, и говорит это слово он.
В феврале приезжал Максим, я везла его на вокзал, и сын всю дорогу молчал, а на перроне сказал: «Мам, вы хоть не ругайтесь».
Общий конверт у нас тонкий. В марте из него ушли полис и оба штрафа, а к маю нужна летняя резина, и её оттуда уже не вытянешь: там квартплата и еда. Значит, вытяну я. Юра про это знает и не спорит, он вообще теперь не спорит – он считает. Зимой я брала по четыре куртки в неделю вместо одной.
А Люба говорит, что она бы с мужем так не смогла. Может, и надо было просто отдать ключи и молчать.
Свекровь я тогда подняла в шесть утра и проводила на семичасовой автобус, а счёт мужу положила при ней же на стол. Перегнула я или права была?
А коробка из-под чая у меня опять полная бегунков. Лампу над машинкой я включаю в девять вечера, как три года назад.
Ты можешь обидеться, но на даче ты теперь не ночуешь, — обрадовала теща