– Мам, я поживу у тебя пока, – сказал мой сын Артём и поставил в прихожей спортивную сумку.
Ту самую, синюю, с которой он в школе ездил на сборы по борьбе. Я думала, она давно на помойке.
– Проходи, – сказала я. – Чего в дверях топтаться.
Он скинул кроссовки прямо посреди коврика, прошёл на кухню и открыл холодильник, будто и не уходил отсюда никогда. Постоял, посмотрел на полки, закрыл. Я вытерла руки о фартук и стала ждать, когда он сам заговорит.
– Есть чего поесть? Я с утра не жрал.
Я поставила греть суп. А он сел за стол, положил телефон рядом с тарелкой экраном вверх и начал.
Про то, что Юля после родов стала совсем другая. Что орёт на него по любому поводу. Что дома у них не продохнуть, пелёнки на всех батареях, вечно всё мокрое, он там как чужой, лишний, и что ему надо просто отдышаться чуток, а то он с ума сойдёт. И что мужику тоже надо куда-то приткнуться, когда тяжело, а куда, как не к матери.
Я слушала и мешала суп.
Внуку моему тогда было два месяца от роду. Родился в конце сентября, а я его всего и видела-то дважды: в роддоме через стекло и когда его домой привезли. Гриша. Маленький, тёплый, орал так, что уши закладывало, ну так на то он и младенец, чтоб орать.
Мужа я схоронила давно, Артёма поднимала считай что одна. И привыкла: если у него что не так – это ко мне. Двойку в школе получит – я к учительнице отпрашиваться бегу. С работы попёрли – я успокаиваю и кормлю. Женился – я им и на свадьбу, и на первое время. Так и катилось всю жизнь.
– А с работой что? – спросила я. – Ты же на складе был.
– Уволился. Начальник там дурак, придираться начал по мелочи. Ну его.
Я поставила перед ним тарелку. Он ел, склонившись низко, и на меня не смотрел.
– И давно уволился?
– Да какая разница, мам. Недавно.
– Ладно, – сказала я. – На пару дней. Но ты жене позвони, скажи, где ты. А то она с ребёнком одна сидит, будет думать невесть что.
– Позвоню я, позвоню. Мам, вот только не начинай, а. Я к тебе отдохнуть приехал, а не нотации слушать.
Он доел, отодвинул тарелку на середину стола и понёс сумку в свою комнату.
А комната у него так и стояла с тех пор, как он женился и съехал. Я там ничего не трогала. Тот же диван, те же его грамоты по борьбе кнопками к обоям, машинки на полке, которые он и в тридцать лет не выкинул. Всё как было. Я туда иногда заходила пыль вытереть да посидеть на его диване, когда одной тоскливо.
Он плюхнулся на этот диван, как в семнадцать лет, закинул руки за голову, ногами в носках на плед.
– Мам, чаю сделаешь? И покрепче.
Я заварила ему чаю покрепче, как он любит, отнесла в комнату, поставила на тумбочку. Он даже спасибо не сказал, кивнул только, не отрываясь от экрана.
Я стояла в прихожей с его синей сумкой в руках и не знала, куда её деть.
Лёг он в тот вечер рано, а встал в среду к полудню.
Я к тому часу уже и в магазин сходила, и полы протёрла, и завтрак ему на плите держала под крышкой. Он вышел на кухню в трусах и мятой футболке, почесал живот, сел.
– О, блины. Помнишь ещё, как я люблю. С дырочками.
Тарелки со вчерашнего так и стояли в раковине – его тарелки, я свою давно вымыла. Носки его я подобрала с пола у дивана, постирала. Рубашку скомканную вытащила из-за кресла, тоже в машинку. Руки сами всё делали, будто и не было этих десяти лет, что он тут не живёт.
И тут я над раковиной на секунду замерла. Стою и думаю одну вещь. Вот он, тридцатилетний, отец, лежит в детской и в потолок плюёт, а я подбираю его носки. И ведь это не он сам по себе такой уродился. Это я. Я его таким и сделала. Всю жизнь ловила, подстилала соломку, доедала за ним холодное, лишь бы ему было полегче да поспокойнее. Вот и доподстилалась.
Подумала – и пошла блины на стол нести. Потому что как по-другому, я тогда ещё не умела.
Он поел, развалился на стуле и говорит:
– Мам, закинь мне пару сотен на телефон. И на сигареты бы. Я как расчёт получу – отдам.
Я закинула. Ну а как, сын же сидит без копейки. Так всю жизнь: он попросит – я найду, хоть из пенсии, хоть в долг у Ани. К вечеру он ещё на пиво попросил, к футболу. И на пиво дала.
Днём позвонила сестра моя, Аня.
– Галь, ты чего такая? Голос не тот.
– Да Артём приехал. Погостить.
– Опять? – Аня помолчала. – Галь, он же взрослый мужик. У него сын два месяца назад родился. Он к тебе что, насовсем перебрался?
– На пару дней, говорит.
– Знаю я его пару дней. Он у тебя до пенсии пролежит, если дашь. Ты его гони.
Я трубку положила и пошла к нему. Он лежал, играл во что-то на телефоне, звуки на весь дом.
– Артём. Ты бы съездил Гришу проведать. Ребёнок ведь растёт, а отца в глаза не видит.
– Мам. – Он даже головы не повернул. – Я тут неделю всего. Юлька поостынет – поеду. Чего ты меня выпихиваешь, я мешаю, что ли.
– Не мешаешь. Я говорю: сходи к сыну. Или на работу иди устраивайся, раз со склада ушёл. Мужик без дела лежать не должен.
– Устроюсь. Отдохну и устроюсь. Всё, отстань, дай отдохнуть человеку по-человечески.
Я постояла в дверях, посмотрела на его пятки на пледе и вышла.
А к вечеру решила твёрдо: поеду сама. Наберу продуктов, съезжу к Юле, внука подержу, ей по хозяйству помогу. Она там одна крутится, а я тут сыну блины с дырочками пеку.
Сказала ему про это.
Он вскинулся, будто я его кипятком плеснула.
– Не надо, мам. Не лезь ты туда.
– Это почему не лезь? Внук мой. Имею я право проведать.
– Ну не надо, и всё. Мы сами разберёмся. Ты приедешь – опять всё завертится.
– Что завертится-то?
Он не ответил. Уткнулся обратно в телефон, будто меня и нет. Но я уже видела: боится он чего-то. Не хочет, чтоб я к Юле ехала. А почему – молчит.
В субботу я села в свою машину, старую, но на ходу, и поехала через весь город к ним.
Дверь Юля открыла не сразу. Открыла – и я её в первую секунду не узнала. Худая, серая лицом, волосы кое-как в хвост стянуты, на плече полотенце, а на руках Гриша заходится плачем.
– Галина Андреевна? – Она совсем растерялась. – А вы? Я вас и не ждала. Проходите, только у меня не убрано, стыдно даже.
В квартире и правда был кавардак. На батарее сохли ползунки, на столе бутылочки немытые, в углу гора пелёнок. Она качала Гришу и всё извинялась за беспорядок, будто в чём виноватая.
– Ты не извиняйся, – сказала я. – Давай его сюда. А сама сядь, отдышись.
Я взяла внука на руки. Он у меня поорал немного и притих, засопел. Юля опустилась на табурет и как будто первый раз за долгое время выдохнула. Я огляделась, засучила рукава и стала мыть бутылочки, а она сидела и говорила.
– Вы не думайте, Галина Андреевна, я справляюсь. Просто ночей нет совсем. Он же по три раза встаёт. А я одна, мама у меня в другом городе, не наездишься к ней, да и болеет она.
– А Артём где? – спросила я.
И ведь знала я, где Артём. Он у меня на диване лежит и в телефон плюёт. А спросила.
– Так на заработках же. – Она посмотрела на меня удивлённо, даже с обидой чуть. – На объекте, за городом. Его вахтой взяли, обещал через две недели вернуться, с деньгами. Связь там плохая, он сам звонит, когда получится. Я уж и не звоню лишний раз, чтоб не отвлекать.
У меня руки под краном застыли.
– На каком таком объекте?
– Ну я толком и не знаю. Где-то за городом стройка. Он говорит, тяжело там, вкалывают с утра до темна. Вон, вчера писал.
Она протянула мне телефон. На экране висело сообщение от Артёма. «Работаю как проклятый, устал жутко. Скоро приеду, потерпи немного. Куплю всё, что надо малому».
Я стояла с этим телефоном в руке и не знала, куда глаза деть.
Он ей наврал. Наврал, что уехал деньги для семьи зарабатывать. А сам все эти дни у меня в детской валяется и блинов просит с дырочками. А мне-то сказал, что это она его выгнала, что она психует и он там лишний. Обоим соврал, в глаза. И вот она, серая, невыспавшаяся, с младенцем на руках, его же ещё и выгораживает передо мной. Не виню, говорит. Ему тяжело.
– Юля, – начала я и осеклась.
Не смогла. Стоит она передо мной, чуть на ногах держится, а я ей сейчас скажу, что муж её никакой не на вахте, а на бабкином диване. Не повернулся язык при ребёнке.
– Да ничего, – сказала я. – Продукты я тебе привезла, в сумке в прихожей оставила. Ты ешь давай, тебе кормить надо.
Домой я ехала, и руль в руках прыгал.
Прихожу – он на кухне, чай себе налил, печенье моё коробками ест.
– О, ты где была-то?
– У Юли была.
Он кружку опустил.
– Зачем ездила? Я ж просил не лезть.
– Ты не на вахте, Артём. – Я села напротив него. – Ты у меня на диване. А жена твоя думает, что ты на объекте деньги для неё с ребёнком добываешь. Она тебя перед свекровью защищает. Ты это понимаешь вообще или нет?
Он плечами пожал. Пожал плечами, представляете себе.
– Ну а что такого-то. Денег всё равно нет, что там сидеть, что тут. Зато она не пилит, думает, я при деле. Вернусь – переведу ей чего-нибудь. Потом.
– Потом, – повторила я.
– Мам, ну не делай ты из мухи слона.
Из мухи слона, значит.
Я в ту ночь глаз не сомкнула. Лежала в темноте и всё прокручивала: где я его упустила, в какой момент. А наутро он вышел как ни в чём не бывало, сел за стол, ждёт, когда я ему завтрак подам.
Я поставила чайник и сказала:
– Завтра поедешь домой.
– Поеду, когда сам захочу. – Он взял хлеб, стал мазать масло толстым слоем. – Чего ты завелась-то, мам. Все мужики так делают, отдыхают. Ничего с ней за несколько дней не случится, не развалится.
– Она не ест толком. Серая вся, я тебе говорю.
– Сама виновата. Довела меня своими придирками. – Он откусил, продолжил с набитым ртом. – И вот ещё что, мам. Если она вдруг тебе позвонит – ты не говори ей, что я тут. Скажи, не знаю, мол, где он. А то она названивать начнёт, покоя не даст.
Я смотрела на него и не узнавала. Хотя чего уж не узнавать. Сама вырастила.
– То есть я ей врать за тебя должна.
– Ну почему сразу врать. Просто не говори лишнего. Тебе что, трудно, для сына родного?
– Артём. У тебя сын. Он грудной ещё, беспомощный. Ты его хоть раз на руках подержал за это время?
Он поморщился, как от мухи надоедливой.
– Мам, хватит уже. Ты вечно лезешь не в своё. Это моя семья, я сам решу, когда мне туда возвращаться и что там делать.
Твоя семья. Сказал – моя семья, а сам её бросил на две недели и лежит тут, у матери под боком, и меня же во вранье втягивает.
Я ничего ему не ответила. Встала, забрала его тарелку прямо из-под носа, хоть он и не доел, и ушла к себе. Слышала, как он ворчит вслед, что даже позавтракать спокойно не дадут в этом доме.
Через минуту он пришёл следом, уже помягче, привалился к косяку.
– Мам, ну ты чего, обиделась, что ли? Я же не со зла. Устал я просто, правда устал. Ты не представляешь, каково это, когда над ухом ночами орут и орут. Дай ещё пару деньков, отойду – и сам поеду, честное слово. И денег бы ещё немного подкинула, на первое время.
– На какое первое время, если ты к своей жене едешь, в свою же квартиру.
Он не нашёлся, что ответить. Пожевал губами, повернулся и ушёл обратно в детскую. А я стояла и думала: вот она, вся его жизнь. Чуть прижало – мягко подъехать к матери, разжалобить, денег взять и дальше лежать. И ведь работало всегда. У меня и работало.
Вечером снова сестра позвонила. Я ей всё выложила – и про вахту эту выдуманную, и про «не говори ей, что я тут».
– Галь, – сказала Аня, – так а ты чего терпишь-то? Он тебе на шею сел и ножки свесил, а ты его ещё и катаешь.
– Сын всё-таки родной.
– Вот потому и сел, что родной. Ты его всю жизнь на руках таскаешь. Он и привык: чуть что тяжело – к мамке под крыло. И к жене так же будет, помяни моё слово.
Я легла и долго лежала в темноте.
И поняла: завтра надо что-то делать. Потому что если сейчас не сделаю, он тут до весны пролежит, а Юля будет одна ребёнка тянуть и его же оправдывать перед всеми. И виновата в этом буду я. Не он. Я. Опять я его прикрою, опять подстелю, и опять всё по кругу.
В воскресенье утром он вышел из детской с рубашкой в руках.
– Мам, постирай её и погладь, а. И джинсы вон те заодно. Мне ж скоро типа с вахты возвращаться, надо, чтоб вид приличный был, будто с объекта приехал, уставший. А то помятый заявлюсь – она сразу учует, что я тут отлёживался.
Вот тут во мне всё и встало.
Не то чтоб оборвалось что. Просто я взяла у него эту рубашку из рук, посмотрела на неё и положила на табурет. И поняла, что не поглажу. Больше ничего ему в жизни не поглажу и не подстелю.
– Одевайся, – сказала я.
– Чего это вдруг?
Я пошла в детскую и стала собирать его синюю сумку. Футболки, зарядку, бритву из ванной сгребла – всё туда. Он стоял в дверях и хлопал глазами.
– Мам, ты чего это делаешь?
– Домой тебя везу. Одевайся, кому сказала.
– Никуда я не поеду.
– Поедешь. – Я застегнула сумку и подняла её с пола. – Или я тебя за шкирку выведу, как из детского сада водила. Хочешь при соседях у подъезда позориться?
Не знаю, что он в лице моём разглядел, но оделся. Молча сел в машину. Всю дорогу смотрел в окно и губы кусал, желваками играл.
Приехали, поднялись. Юля открыла, Гриша у неё на руках. Увидела Артёма – и лицо у неё осветилось, вот честно, засветилось всё.
– Тёма! Приехал! Ты же говорил, ещё неделю там будешь.
– Юля, – сказала я. – Он не на вахте был. Никакой стройки нет.
Она замолчала, посмотрела на меня, потом на него, потом опять на меня.
– Он все эти дни у меня на диване пролежал. Со склада ещё до того уволился, а тебе про заработки наврал. И ко мне пришёл с сумкой, сказал, что это ты его из дому выжила.
В коридоре стало тихо-тихо. Только Гриша посапывал у неё на плече.
– Здесь твой дом, – сказала я сыну ровно, чтоб не сорваться. – Здесь твоя жена и твой сын. Заходи и живи. А ко мне прятаться больше не приезжай. Мать тебе не гостиница, куда сбегать, пока трудно. Трудно теперь будет тут, при семье.
Я поставила синюю сумку на пол, у их порога.
Артём побагровел весь.
– Ты, – он задохнулся, – ты меня перед ней с потрохами сдала. Родная мать. Как ты вообще могла, а? Ты мне после такого никто.
– Может, и никто, – сказала я. – Зато сын твой при отце расти будет, а не при выходном папке, который наездами.
– Галина Андреевна, – выговорила наконец Юля тихо, и голос у неё дрогнул. – Это правда? Он неделю у вас был?
– Правда, Юля. Всю неделю. Ты уж прости, что вот так, в дверях.
И пошла к лифту. Он мне что-то в спину кричал, а Юля так и стояла в дверях, белая как стена, и молчала, только Гришу к себе прижала.
Домой я ехала одна. На соседнем сиденье было пусто – там все эти дни его куртка комом валялась, а теперь пусто. Я поднялась к себе, села в прихожей и пальто даже не сняла. Крючок над тумбочкой, где с его детства вещи висели, был голый. В батарее булькала вода, тикали часы на кухне. И я сидела в тишине и первый раз за все эти дни не прикидывала, чем его завтра кормить.
Три недели прошло с того воскресенья.
Артём остался у Юли. А куда ему деваться было – мать не пустила. Устроился на работу, Юля мне сказала. Сама дожала или совесть проснулась – не знаю, скорее сама, она девка терпеливая, да не бесконечно.
Со мной он не разговаривает. Позвонил один раз за эти недели, и то чтоб сказать, что я ему всю жизнь испортила, в семью его влезла и перед женой опустила ниже некуда. Что он мне этого до гроба не забудет. Я послушала и трубку тихо положила.
Сестра Аня сперва меня хвалила, молодец, мол. А как по родне слух пошёл, что Галина сына из дому выставила, только внук народился, – так и переобулась. Теперь и она вздыхает в трубку: креста, мол, на тебе нет, родную кровь за порог.
А с Юлей мы созваниваемся. Тайком, чтоб Артём не прознал. Я ей говорю: ты всё на себе не тяни, пусть он ночью к сыну встаёт, пусть коляску сам катает, не давай ему за твою спину прятаться, а то опять на диван сбежит – это у него смолоду привычка. Она слушает, посмеивается. Присылает мне фотографии, Гриша уж улыбаться начал, беззубым ртом. Артём про наши разговоры не знает. Думает, я ему теперь враг номер один.
Может, и надо было тогда в дверях промолчать. С ним самим потом по-тихому разобраться, а жену не трогать, не выдавать его при ней с головой.
На холодильнике у меня теперь Гришина фотография висит на магните, Юля прислала. А комнату Артёма я на прошлой неделе разобрала. Машинки, грамоты, всё, что берегла, сложила в коробки, коробки снесла в кладовку. Приедет когда – постелю ему на этом диване, как гостю.
Хроническое безденежье рушит молодую семью