– Инк, открывай, мы уже под дверью, – сказала в трубке моя младшая сестра Кристина, и я услышала, как за спиной у неё запищал лифт.
Я держала телефон плечом, а на экране ноутбука мигал недоделанный отчёт, который я обещала клиенту к вечеру. Мой муж Костя ещё не вернулся с работы. Племянник Тимоша, четырёхлетний сын Кристины, уже топал по коридору и стягивал куртку прямо на пол. За ним по коридору катилась его машинка без одного колеса.
– Тётя Ина, мультик, – сказал он и потянул меня за штанину. – Про трактор. И сок.
Он знал, что у меня всё это есть. Знал лучше, чем некоторые взрослые.
– Ты чего, я тебя сегодня не звала, – сказала я.
– Ой, ну а куда мне его? Я записалась в салон, полгода к этому мастеру попасть не могла, – сестра чмокнула сына в макушку и сунула мне его рюкзак. – Ты же всё равно дома сидишь. Часа три, я мигом.
Три часа превратятся в пять. Я знала это ещё до того, как за ней закрылась дверь.
Тимошу я усадила перед мультиком – тем самым, про синий трактор, который он требовал. Его распорядок я помнила наизусть: в котором часу он просит сок, когда начинает тереть глаза, какую подушку кладёт под щёку, что боится пылесоса и не ест кашу с комочками. Помнила лучше, чем то, когда сама в последний раз пообедала не на бегу.
Клиент позвонил в разгар мультика. Я взяла трубку и ушла на кухню, прикрыв дверь.
– Да, отчёт будет сегодня, я как раз над ним сижу, – сказала я в телефон и услышала, как в комнате грохнуло что-то пластмассовое.
Раньше в такие минуты я всё бросала. Сажала племянника на колени, отчёт откладывала до ночи, спала четыре часа и не жаловалась. В этот раз я договорила с клиентом до конца. Ровно, не глядя на часы. Потом собрала с пола рассыпанный конструктор, села рядом с Тимошей – но ноутбук закрывать не стала. Он так и остался открытым, с мигающим курсором, как немой укор всем, кто считал, что я просто нажимаю кнопки.
Кристина вернулась, когда за окном давно стемнело.
– Ну вот, видишь, все живы, – сказала она с порога и растопырила пальцы с новыми ногтями. – Красиво?
– Красиво. Крис, в следующий раз предупреждай хотя бы за день. У меня работа, я сорвала сдачу.
– Да какая у тебя работа, ты за компьютером сидишь в тапочках, – она засмеялась и потрепала меня по плечу, будто я сказала что-то милое. – Вот у Ромки работа так работа, а ты дома в тепле. Свекровь моя, кстати, опять навязывалась с Тимошкой посидеть. Терпеть её не могу, лезет со своими порядками. Уж лучше ты. Да, я тут Светке своей твой номер дала, вдруг ей надо будет Сонечку пристроить – ты же всё равно с детьми сидишь, тебе не сложно.
Она увела сонного сына, а я осталась стоять в коридоре с его забытой машинкой в руке. Не сложно мне. И уже, оказывается, не только с её ребёнком. Отчёт я сдала в два часа ночи, с опозданием, и клиент написал сухое «на будущее прошу без задержек». Я перечитала это «на будущее» три раза. У меня было будущее с этим клиентом – ровно до того салона, куда сестре надо было мигом.
Мы с Костей давно собирались уехать на выходные вдвоём. Годовщину не отмечали года три – всё время что-то мешало: то его вахта, то мои квартальные, то Тимоша. В этот раз я забронировала домик у озера, внесла предоплату и целую неделю мысленно уже сидела там на мостках с чашкой чая.
За два дня до отъезда позвонила Кристина.
– Слушай, ты же в субботу свободна? Мне к подруге на день рождения надо, посидишь с Тимошей до вечера?
– Не смогу. Мы с Костей уезжаем на годовщину.
В трубке повисла пауза, будто она не поняла слов.
– То есть ты не можешь один раз выручить родную сестру? – голос у неё стал тонким и обиженным. – Мне вообще не с кем его оставить. Роман в разъездах, а я что, взаперти дома должна сидеть, как в тюрьме?
– Крис, я предупреждаю тебя заранее. У нас планы, всё оплачено.
– Планы у неё, – сказала она уже не мне, а куда-то в сторону, будто рядом стоял свидетель. – Ну-ну. Хорошо. Как-нибудь сама.
Через час позвонила мама.
– Инна, что там у вас с Кристинкой стряслось? Она мне в слезах звонила. Ты правда не можешь ребёнка на один день взять?
– Мам, у нас с Костей годовщина. Я домик оплатила, деньги сгорят.
– Годовщину вы и попозже отметите, не последний год живёте. А сестре тяжело одной с маленьким. Ты же дома, тебе это не в тягость.
Вот это «тебе не в тягость» я слышала от неё всю жизнь. И всю жизнь молчала. А в этот раз сказала «нет». Твёрдо, без «может быть», без «я подумаю». И повесила трубку с колотящимся сердцем и мокрыми ладонями.
Наутро в семейном чате стало тихо. Мама перестала отвечать на мои сообщения. Кристина выложила фотографию грустного Тимоши у окна с подписью «мы сами по себе, никому не нужны» и печальным смайликом. Под фото тут же слетелись сочувствующие тётушки: «бедная девочка», «держись, солнышко», «сейчас каждый сам за себя». Ни одна не написала мне. Все всё поняли и без имён. В понедельник мама не позвала меня, как обычно, забрать её из поликлиники – поехала с Кристиной. Во вторник в чате обсуждали чей-то ремонт, и меня будто вычеркнули: мои сообщения читали, но не отвечали. Мелочь, а холодит.
Костя читал через моё плечо, стоя с полотенцем на шее.
– Не поддавайся, – сказал он и поставил передо мной чашку чая. – Но и в лоб не руби. С ними в лобовую нельзя, тут же станешь злодейкой на всю родню. Тут надо как-то хитрее заходить.
Я держалась ровно сутки. На третий день позвонила тётя Валя, мамина сестра, и голосом судьи объявила, что старшая всегда уступает младшей, так испокон веку заведено, и что она в моём возрасте отца-мать досматривала и сестёр поднимала, а я из-за одного дня родню на дыбы поставила. А потом мама позвонила и сказала, что у неё подскочило давление и что она «не думала, что вырастила такую чёрствую». И я не выдержала. Отменила домик. Предоплату вернуть не успела. В субботу взяла Тимошу.
Костя без единого слова убрал со стола распечатку с озером и адресом домика. Он не упрекал. Но эта его молчаливая аккуратность была хуже любого крика.
После той субботы я стала присматриваться. Не нарочно – просто перестала отводить глаза и придумывать сестре оправдания.
Кристина звонила часто и по самым пёстрым поводам. То её «срочно вызвали», хотя куда – не уточнялось. То Тимошу «не с кем оставить на пару часиков». То «голова раскалывается, посиди, а». Диапазон был широкий: от настоящей температуры у ребёнка до маникюра, брожения по торговому центру и посиделок с девчонками. Я всё равно брала. Каждый раз находила себе причину: ну ей же правда тяжело, ну она младшая, ну мама расстроится.
А ещё через выходные позвонила Света, Кристинина подруга, которой сестра, не спросив меня, отдала мой номер. Бодро, как старой знакомой: мол, Кристина сказала, ты с детками сидишь, глянь мою Сонечку часика два. И вот я сижу уже с двумя чужими малышами разом, развожу двоих по горшкам, мирю из-за одной машинки, а сестра потом отмахивается: «Ну а что, я же по-родственному, Светка своя». Своя ей. А работала за всех почему-то я.
А потом был четверг, когда она привезла Тимошу «к врачу, очередь, талона не достать, сама понимаешь». Я отменила две рабочие встречи и просидела с ним целый день, разогревала обед, читала про трактор, укладывала спать в час, как он привык. Одна из отменённых встреч была с новым заказчиком, который искал бухгалтера на постоянно. Он ждать не стал, нашёл другого. Хорошего клиента я потеряла из-за очереди, которой не было.
Потому что вечером в общем чате всплыла фотография. Кристина, две её подруги, запотевшие бокалы, мягкие белые халаты, золотая надпись на стене за спиной – спа-салон в центре. Время съёмки стояло внизу: ровно тот час, когда она с несчастным лицом завозила ко мне сына «в поликлинику».
Я смотрела на снимок и не сразу заметила, что во рту пересохло.
Через день заглянула к маме. Она резала пирог, говорила о своём, а между делом обронила:
– Ну хорошо хоть ты у нас есть, надёжная. Кристинке тяжело, а тебе-то что, ты дома сидишь, тебе с Тимошкой в радость. Она так и говорит: Инка не переломится, ей всё равно делать нечего, только за компьютером щёлкает.
Нож стукнул по доске. Я поставила чашку так, что чай плеснул на блюдце.
Вот, значит, как. Не «спасибо, выручаешь». А «ей делать нечего». Я, оказывается, не сестра, которая помогает изо всех сил, а бездельница, которой в радость чужой ребёнок. И это она разносит по всей родне – тётушкам, маме, подругам в халатах: Инка не переломится.
Я достала телефон и написала в семейный чат одну строчку, спокойно, без злости: «Тимоша спит в час дня, сок пьёт из кружки с зайцем, боится пылесоса, кашу ест только без комочков. Я это всё помню наизусть. Кто-нибудь ещё в курсе?»
В чате повисла тишина. Кристина в тот вечер не поставила ни одного смайлика. А назавтра как ни в чём не бывало написала в личку: «Инк, в пятницу посидишь? Мне к косметологу». Будто и не читала ничего. Будто я и правда мебель, которую можно двигать по надобности.
Совет Кости крутился у меня в голове. Не в лоб. Но и не тряпкой. И сначала я всё-таки решила попробовать по-хорошему – прямо, по-взрослому, как две взрослые женщины.
Заехала к сестре без предупреждения, села у неё на кухне.
– Крис, давай честно. Я больше не могу быть у тебя дежурной нянькой по звонку. Я работаю, у меня своя жизнь, свои планы. Помогать – да, иногда, когда правда беда. Но не когда тебе в салон или в спа.
Она посмотрела на меня огромными глазами, будто я её ударила.
– Дежурной нянькой? – переспросила она шёпотом. – Инна, ты вообще себя слышишь? Я думала, мы семья. Я тебе последнее отдам, а ты мне родного племянника в тягость ставишь. – Подбородок у неё задрожал, глаза налились. – Мама права. Ты очерствела в своём компьютере.
– Я не про то, что в тягость. Я про то, что ты меня даже не спрашиваешь. Ты просто ставишь перед фактом.
– Всё, я поняла, – она встала и отвернулась к окну, обхватив себя руками. – Больше не побеспокою. Как-нибудь сама. Одна. Я всегда одна, вся такая плохая для вас.
Любой прямой разговор она за минуту сворачивала в одно: ты плохая, ты чёрствая, ты бросаешь семью. Эту стену в лоб было не пробить, хоть головой бейся.
А через неделю был мамин день рождения. За столом собралась вся родня – тётушки, двоюродные, соседка. И к десерту Кристина завела своё, негромко, но так, чтобы слышали все:
– Ну а что поделаешь, тяну одна. У кого-то сестра поддержит, а у меня своих забот полон рот. – Она грустно улыбнулась и погладила Тимошу по голове.
За столом повисла та особая тишина, когда все смотрят в тарелки, но каждый чувствует, о ком речь. Тётя Валя повернулась ко мне:
– Инночка, ну ты бы помогала девочке, тебе же нетрудно, ты дома.
– Я помогаю, – начала я. – Я сижу с ним постоянно, я всё время с ним…
И осеклась. Потому что услышала себя со стороны: я оправдываюсь. За столом, где приговор уже вынесен. Кристина тут же промокнула глаза салфеткой, и все взгляды стали ещё мягче к ней и холоднее ко мне. Двоюродная Ленка вздохнула на весь стол: «Родная кровь, а как чужие», – и покачала головой, глядя почему-то на меня, а не на сестру, которая при живой свекрови ищет по всей родне бесплатную няньку.
Костя под столом накрыл мою руку своей. Не в лоб. Я опустила глаза в тарелку и замолчала. Спорить здесь было всё равно что тушить пожар бензином. Молча доела свой кусок пирога и всё для себя решила окончательно. А наутро позвонила мама и отчитала уже за это молчание: мол, могла бы при тёте Вале сестре хоть слово поддержки сказать, а не сидеть букой, вот и думают теперь люди, что мы не семья.
– Хорошо, мам, – сказала я. – Я поняла.
Я и правда поняла. Что говорить с ними словами больше не буду. Ни одного.
Позвонила она в четверг утром. Голос больной, зачастил.
– Инк, у Тимоши температура, тридцать восемь с чем-то, он квёлый весь. Мне уехать надо, важное, никак нельзя пропустить. Приезжай, посиди с ним, ты же дома.
Я стояла у окна с телефоном. За спиной на столе светился ноутбук – новый отчёт, тоже со сдачей сегодня.
Раньше я бы уже натягивала куртку одной рукой, второй ища ключи. Сейчас я сказала ровно, без дрожи:
– Не смогу, Крис. Я на работе, у меня сдача, отойти сегодня нельзя никак.
– Как это не смогу? – она задохнулась. – Ребёнок болеет! Ты серьёзно мне это говоришь?
– Серьёзно. Но я вас не брошу, не переживай. Что-нибудь придумаю прямо сейчас.
И я положила трубку раньше, чем она успела включить слёзы и мамино давление.
А потом сделала то, что задумала ещё за маминым столом.
Написала Роману, её мужу: «Рома, привет. Тимоша заболел, температура, Кристине куда-то срочно надо, а я никак не могу отойти. Дай, пожалуйста, номер твоей мамы – она же в соседнем доме живёт». Роман ответил через пять минут. Прислал номер и приписал: «Спасибо тебе огромное. А то они опять переругаются, а мать к внуку год просится, её не пускают. Устал я между ними, честно». Устал он, оказывается, не меньше моего.
Тамаре Ивановне, свекрови сестры, я позвонила сама. Объяснила: внук с температурой, Кристине нужно отлучиться, а больше помочь некому.
– Так я сейчас же и приду! – обрадовалась она так искренне, что мне даже стало неловко. – Я же к нему целый год просилась, а меня и на порог не ставят. Возьму свой градусник и малиновое, я в детских простудах толк знаю, троих подняла. Спасибо, Инночка, что позвонила.
Через час она уже собирала сумку со сменной кофтой, градусником и банкой варенья.
А Кристина ждала меня. Она была уверена – я, как всегда, размякну и примчусь. Так что, когда в дверь позвонили, она пошла открывать с готовым лицом победительницы, уже, наверное, одетая, чтобы сразу упорхнуть.
На пороге стояла её свекровь. Та самая, которую она обходила годами, от которой отгораживалась, как от чумы. С сумкой, со сменной кофтой, с градусником наготове и банкой малинового варенья. Помощь, от которой не отвертеться и на которую не пожалуешься: родная бабушка приехала к больному внуку. Всё по-семейному, как сестра любит.
Мой телефон зазвонил через минуту. Я не взяла. Потом посыпались сообщения – одно злее другого. «Ты что творишь». «Как ты могла притащить сюда её». «Это подстава, я тебе никогда не прощу».
Я перечитала их все, до последнего. И ответила одной строкой: «Тимоша под присмотром, рядом родная бабушка с градусником. Тебе же надо было срочно уехать – вот и езжай спокойно. Помощь пришла».
Придраться было не к чему при всём желании. Ребёнок не брошен, укрыт, напоен малиновым, у постели родной человек. Я не отказала – я помогла. Просто не своими руками.
Телефон ещё погудел и затих. Последнее её сообщение было короче прочих: «Ты специально её прислала». Специально. Тут она была права. Я не стала отвечать. Впервые за всё это время последнее слово осталось не за её слезами, а за моим молчанием.
Костя пришёл с работы, взглянул на моё лицо и всё понял без единого вопроса. Отчёт был сдан вовремя. Телефон догорал непрочитанными сообщениями сестры. В квартире стояла такая тишина, какой у меня не было очень давно – меня никто никуда не тянул, ни перед кем не надо было оправдываться. Я налила себе чаю, села у окна и просто посидела, слушая, как гудит холодильник. Плечи сами опустились. Оказалось, я держала их поднятыми не один месяц.
Прошло три недели.
Кристина звонит теперь только по делу и коротко, без «ты же дома». Тамара Ивановна с тех пор пару раз забирала Тимошу к себе, и небо на землю не рухнуло, наоборот, мальчишка от бабушкиного варенья в восторге. Мама при встрече здоровается сухо и поджимает губы: по родне уже гуляет, что я хитрая, что всё подстроила, что родную сестру подсунула нелюбимому человеку. Света мне больше не звонит – видно, предупредили, что со мной сложно. И слава богу.
А я перестала быть дежурной нянькой по звонку. Не отказом, не скандалом, не слезами. В один-единственный звонок нелюбимой свекрови.
Права я или всё-таки сподличала? Не знаю до сих пор.
В эту субботу мы с Костей всё же уезжаем к озеру – я снова забронировала тот самый домик. На мостках у воды меня никто не найдёт и никуда не позовёт. Куртка висит у двери, сумка собрана с вечера. Телефон я оставляю дома, на тумбочке, экраном вниз.
Вторая жена отца