Мешки я вынесла из сарая ещё до завтрака и сложила у крыльца стопкой.
– Нин, ты чего в такую рань поднялась? – Володя стоял у бочки и мыл руки, не оборачиваясь. – До субботы неделя ещё.
– Пересчитаю. В том году четырёх не хватило, потом по соседям бегали.
Я села на ступеньку и набрала Андрея. Двенадцать лет я звонила ему в первое воскресенье сентября, и двенадцать лет разговор был один и тот же: он спрашивал, к какому часу, я говорила, что к восьми и что блины будут с творогом.
Он ответил после третьего гудка. Где-то у него было шумно, как в магазине.
– Андрюш, в субботу копаем, – сказала я. – Палыч ещё не сказал, когда пойдёт, так что первые ряды руками возьмём, с дальнего края.
Шум пропал – он, видно, вышел на улицу.
– Мам, я в эту субботу не приеду.
Я подумала, что он не расслышал.
– Тринадцатого. В субботу.
– Я понял. Не приеду.
Тут у меня в голове стало пусто, будто выключили радио. Двенадцать лет он бросал всё и приезжал: с температурой, после ночной смены, а один раз явился прямо со свадьбы приятеля, в костюме.
– У тебя что случилось? – спросила я.
– Ничего не случилось. У нас с Оксаной на тринадцатое дела. Мы весь день заняты, с утра.
– Какие такие дела?
– Мам, там дело такое, что не перенесёшь, от нас ничего не зависит. Я тебе сейчас объясню.
– Знаю я ваши дела, – сказала я и не дала ему объяснить. – Отдыхать вам надо. У всех дела, Андрюша. У отца вон спина, ему нельзя больше ведра поднимать, а поле никуда не денется.
Он помолчал.
– Мам, я не приеду.
– Ну не приезжай.
Я нажала отбой. Володя всё мыл, мыл эти свои руки, будто там было что отмывать.
– Не приедет, – сказала я. – Двенадцать лет ездил, а тут не приедет. Это как понимать?
Он вытер руки о тряпку с гвоздя и пошёл к сараю. Он всегда так уходил от разговора: сначала руки, потом сарай.
Нюра стояла у забора уже минут пять. Она у нас через штакетник живёт, и локти у неё на этом штакетнике лежат с весны до заморозков.
– Не едет? – спросила она.
– Не едет.
– Нин, а ты как хотела. – Нюра поудобнее переложила локти. – Женился – всё, отрезанный ломоть. Нынешние все такие. Им семья – это они вдвоём да диван, а мать хоть в поле ложись.
– Оксана вроде не такая, – сказала я.
– Все они не такие, пока не поженятся, – сказала Нюра.
Я ушла в дом и до вечера переставляла в погребе банки. Лечо стояло с краю, восемь банок: его я закатываю последним, из того, что остаётся.
Вечером я позвонила Гале.
– Мам, ну конечно приедем, – сказала она сразу. – В субботу к двенадцати. Юра как раз с ночной, отоспится – и поедем.
– К восьми надо, Галь. К двенадцати солнце уже вовсю.
– Мам, ну какие восемь. Мишку с тренировки в шесть забирать.
Тане я звонить не стала: Галя передаст. Так у них с детства – Галя решает, Таня едет следом.
А потом я взяла телефон и набрала Андрея второй раз за день. Он ответил быстро.
– Андрюш, я вот что сказать хотела. Мешков в город в этом году не жди. И банок не жди. Раз тебе поле не надо, значит, и картошка тебе не надо.
Каждую осень Володя отвозил ему в город шесть мешков и коробку закруток.
Андрей помолчал секунды три.
– Хорошо, мам, – сказал он.
И всё. Ни «мам, ну ты чего», ни «я приеду». Просто «хорошо». Я легла и до часу лежала с открытыми глазами.
В субботу приехала Галя.
Приехали они в двенадцать, как и сказали: Галя, Юра и Мишка. Галя вышла из машины в белых кроссовках, и я на эти кроссовки посмотрела и ничего не сказала.
– Мам, ну красота-то какая, – сказала она, глядя на поле. – Как в кино прямо.
Поле у нас за баней, пятнадцать соток, двадцать рядов. Мы с Володей начали накануне и взяли один ряд – он ведром, я лопатой, потом у него потянуло спину, и я его отправила в дом. В субботу он вышел к машине поздороваться, а потом носил вёдра от края поля к сараю и высыпал: больше ему было нельзя.
Таня приехала в два, на автобусе, с сумкой пустых банок и со списком.
– Мам, ты мне лечо закатай, – сказала она с порога. – Соня только твоё ест, магазинное выплёвывает. И огурцов баночек шесть, у нас кончились.
Она переоделась, минут сорок собирала за нами на поле, потом Соня захотела пить, они ушли в дом, и обратно Таня не вернулась.
Галя копала минут двадцать, надо отдать ей должное. Потом отдала лопату Юре, встала посреди ряда и сделала снимок: она, ведро, картошка и солнце.
– Ты чего делаешь? – спросила я.
– Мам, ну людям же интересно. У меня полторы тысячи подписчиков.
К трём часам у нас было выкопано три ряда из двадцати, Юра сидел на перевёрнутом ведре, а Мишка ковырял в телефоне под яблоней.
– Мам, мы поедем, – сказала Галя, отряхивая колени. – У Мишки в шесть тренировка, а нам ещё в магазин заехать.
– Галь, ещё же светло.
– Ну а что делать. В следующую субботу приедем.
И пошла к машине. Юра за ней таскал: два ведра картошки, ведро моркови, кабачки, тыкву, три банки огурцов, банку варенья и мешок яблок. Таня вынесла свои пустые банки и поставила у багажника – мол, вот, мама, наполнишь.
Я смотрела, как закрывается крышка. И тут у меня что-то щёлкнуло.
– Юр, выгружай, – сказала я.
Юра остановился.
– Мам, ты чего? – Галя обернулась.
– Выгружай, я говорю. Пока поле не убрано, отсюда ничего не поедет. Уберём – заберёте втрое.
– Мам, ты серьёзно?
– Серьёзнее некуда.
Галя распрямилась, и лицо у неё сделалось такое, какого я с детства не видела, – не обиженное, а брезгливое.
– То есть мы тебе теперь батраки, да? – сказала она. – Поработал – поел. Не поработал – не поел.
– Вы мне не батраки. Вы мне дети. Я вас тридцать лет кормлю, и мне ни разу в голову не пришло вам это в лицо сказать. А ты два ряда за три часа выкопала и полный багажник грузишь.
– Три, – сказала Галя.
– Что три?
– Три ряда. Не два.
– Три – это с тем, что мы с отцом вчера взяли. Из двадцати, Галя.
Она достала из багажника банку варенья и поставила мне на крыльцо, как в магазине сдачу возвращают.
– Ты у Андрея проси, – сказала она. – У него деньги есть. Пусть нанимает, если ему мать дорога. А мы люди простые.
Уехали они в начале четвёртого, и Таня с ними, банки свои забрала обратно.
Вечером я позвонила насчёт трактора. Палыч у нас один на три улицы, с копалкой, осенью расписан по дням.
– Фёдоровна, я тебя первым октября поставлю, – сказал он. – Раньше никак, у меня очередь.
– Палыч, ты нас всегда первыми пускал. Мы у тебя третьего числа копали, четвёртого.
– Так вас с весны записывали, – сказал он. – А в этом году мне никто не звонил.
Я положила трубку и посмотрела на Володю. Он сидел у печки, спиной ко мне, и подкручивал что-то в дверце, хотя с дверцей всё было в порядке.
– Володь, ты Палычу весной звонил?
– Не звонил.
– А кто звонил?
– Нин, ну какая разница, – сказал он и не обернулся.
Тогда я не придала этому значения. У меня в голове было другое: двадцать седьмого сентября Володе исполнялось шестьдесят пять, и в тот вечер я придумала обед.
В следующую субботу они не приехали: у Мишки были соревнования, а Таня к автобусу опоздала. Тогда я и обзвонила всех: отцу шестьдесят пять, приезжайте, посидим по-человечески. Ни слова про картошку. Андрею позвонила последнему, и он согласился сразу, даже голос у него потеплел.
А в пятницу я вынесла шесть лопат и поставила их у бани, черенками вверх. Расчёт был простой: посидят, выпьют по одной, а там неудобно будет отказаться, все свои.
К часу собрались все: Галя с Юрой и Мишкой, Таня со Славой и Соней, Нюра пришла со своим пирогом. Андрей с Оксаной приехали последними и привезли отцу бензокосу в коробке.
– Батя, у тебя за баней бурьян по пояс, – сказал Андрей. – Косой не намашешься.
Володя коробку открыл, и лицо у него сделалось как у мальчишки.
Сели. Первый тост говорила Галя, она у нас всегда первая: отец золотой, семья – это главное, дай бог всем такую. Все чокнулись, Соня полезла под стол за котом.
А после второй Галя отставила рюмку и повернулась к брату.
– Андрюш, мы с Таней место присмотрели, – сказала она. – В райцентре, на автостанции, павильон освобождается. Выпечка, кофе на вынос. Место золотое, там народу с утра до ночи.
– Шестьсот надо всего. Двести у нас есть, сто Слава возьмёт. Триста надо.
За столом стало тихо. Слава уставился в тарелку.
– Нет, – сказал Андрей.
– В смысле нет? Ты даже не подумал.
– Я подумал. Нет.
Галя посмотрела на меня. И я – вот тут я и сделала то, за что мне до сих пор стыдно, – сказала:
– Андрюш, ну они же сёстры тебе. Родные сёстры.
Он поставил вилку и долго на меня смотрел.
– Мам, – сказал он. – Я им в двадцать третьем году дал двести тысяч. На точку на рынке. Вернули они мне тридцать. – Он кивнул на Галю. – Двести у вас, значит, есть.
Я засмеялась – так это глупо прозвучало.
– Какие деньги, Андрюша? Откуда они у тебя?
Он достал телефон, потыкал в него и положил на скатерть передо мной, экраном вверх. Там был список: числа, суммы, апрель и май двадцать третьего. Володя надел очки и наклонился тоже.
– Мы отдадим, – сказала Галя и привстала. – Ты что, при людях сейчас считать будешь?
– При каких людях, Галь? – спросил Андрей. – Тут все свои: мать, отец, ты, Таня, ваши мужья. Тётя Нюра нам не чужая.
Таня заплакала. Она у нас всегда плачет вместо ответа – и в шесть лет так делала, и в тридцать пять.
– Точка та два месяца проработала, – сказал Андрей. – Потом вы её закрыли. Я ни разу не спросил, куда всё делось.
– А ты и не считай! – Галя уже кричала. – Тебе жалко, да? Тебе для сестёр жалко?
И тут он сказал главное. Сказал спокойно, не поднимая голоса, и от этого у меня похолодели руки.
– Мам, я тринадцатого квартиру принимал. У застройщика. Мы с июля в ипотеке. Первый взнос я четыре года собирал, и как раз этих денег мне в нём и не хватило, я по знакомым добирал. Я тебе седьмого числа начал это говорить – ты меня перебила.
– Ты бы сказал, – проговорила я.
– Я говорил. Ты сказала: знаю я ваши дела. – Он отодвинул тарелку. – Я двенадцать лет к вам ездил на все выходные. В мае сажать, в июне окучивать, в сентябре копать, в октябре дрова. Мне не в тягость было. Только меня в этот дом ни разу не позвали просто так. Ни разу за двенадцать лет, мам. Я устал быть у вас общим. Меня зовут, когда надо копать или платить. А в этот раз я один раз не смог – и оказалось, что я предатель.
Он встал.
И тут из меня вылезло всё, что копилось три недели. Я тоже встала и сказала на весь стол:
– Это она тебя научила! Ты пока не женился, у тебя мать в горле не стояла!
Оксана всё это время сидела молча. Она положила салфетку, встала и подошла ко мне. И сказала негромко, но в тишине это было слышно на весь двор:
– Нина Фёдоровна, вы его любите, пока он копает.
– Что?
– Вы его любите, пока он копает, – повторила она. – Я к вам пять лет езжу. Вы ни разу не спросили, как я живу, чем занимаюсь, здорова ли. Вы спрашиваете, когда мы приедем. Всё.
– Ты за пять лет ни одной банки в этом доме не закатала! – сказала я. – Приезжает, посидит на веранде и уедет.
– Меня не звали, – сказала она. – Меня к вам на кухню ни разу не пустили. Вы там с Галей и Таней.
Они пошли к машине. Я вышла следом.
У бани, черенками вверх, стояли шесть лопат. Андрей на них посмотрел, потом на меня.
– Шесть лопат, – сказал он. – Мам, ты меня на день рождения звала или на картошку?
Я могла сказать: на день рождения, сынок, останься. А сказала вот что:
– Ну и не приезжай больше. Ни на Новый год, ни весной.
– Хорошо, мам, – сказал он.
Второй раз за сентябрь я услышала от него это «хорошо». Машина ушла за поворот, а я стояла у бани, и мне казалось, что я всё сделала правильно.
Нюра догнала меня у крыльца.
– Ты не переживай, Нин, – сказала она. – Нынешние все такие. Как женился, так и нет человека.
За столом Галя обнимала меня за плечи и говорила, что она-то мать не бросит, не то что некоторые. Я кивала. А потом она отпустила моё плечо и спросила:
– Мам, а банки-то нам когда закатаешь? Соня без лечо не ест.
Дожди пошли двадцать девятого и лили неделю.
В грязи картошку не копают: клубень выходит облепленный, сырым в мешок его не положишь, а сушить негде.
Дочерям я звонила три раза. Галя сперва сказала, что Мишка заболел, потом – что у Юры смена, на третий раз не взяла трубку и вечером написала, что телефон был в машине. Таня сказала, что едут к Славиной матери разбирать теплицу.
Первого октября Палыч в поле не зашёл: постоял у края, потыкал сапогом в землю и уехал – техника вязла. Седьмого, в первое сухое утро, мы с Володей выбрали ещё два ряда, и на этом его спина кончилась совсем. А восьмого ударил мороз. Я вышла утром на крыльцо и увидела, что всё белое и ботва легла. Одиннадцатого отпустило, и мы пошли смотреть. Володя копнул в трёх местах и разогнулся.
– Всё, Нин, – сказал он. – Что в земле было – то и осталось.
Двенадцатого я позвала Палыча. Он походил по рядам, покопал вилами, растёр в ладони.
– Тут уже нечего вынимать, – сказал он. – Оно с морозу постоит неделю в тепле и потечёт. Пару рядов возьми себе на еду, и то перебирать будешь.
– Палыч, ну хоть на семена.
– Фёдоровна, я тебе врать не буду.
Он вытер руки о ватник и пошёл к трактору. У самой кабины обернулся.
– Ты вот что. Ты Андрею скажи, я его весной жду. Он мне обычно ещё в апреле звонит и на карту сразу за оба раза скидывает, за вспашку и за копалку. Не люблю я, когда сезон начался, а вопрос не решён.
Я стояла посреди поля с пустым ведром.
– Как это – скидывает?
– Ну как, – Палыч удивился. – Он с двадцать первого года так делает. Каждую весну звонит: Палыч, поле как всегда, деньги сейчас скину. – Тут он посмотрел на меня и понял, что сказал лишнее. – Он просил тебе не говорить. Я думал, ты давно знаешь.
Трактор ушёл. Я вернулась в дом. Володя мыл руки в тазу и не оборачивался.
– Володь. Ты знал?
Он вытирал руки долго, дольше, чем надо.
– Знал, – сказал он. – С двадцать первого. Он мне тогда сказал: батя, не говори матери, она откажется и будет из своей пенсии платить.
– Четыре года.
– Пятый, – сказал Володя.
Я села на табуретку и просидела полчаса. За окном мокло поле, двадцать рядов, из которых мы за всю осень взяли пять. И я всё пыталась вспомнить, за что же я, собственно, на сына обиделась, а вспоминалось одно: как я сказала «знаю я ваши дела» и нажала отбой.
Андрею я не позвонила. Ни двенадцатого, ни после: он тогда сказал «хорошо, мам», и я не знала, с чего начинать.
Вечером я позвонила обеим дочерям и сказала одно и то же:
– Заготовок в этом году не будет. Огурцы кончились, помидоры померзли, картошка пропала в земле. Приезжайте в субботу, что успеем – выберем, поделим по-честному, хоть на еду.
– Мам, а смысл? – сказала Галя. – Мёрзлую-то. Мы в магазине купим, там сетка недорого.
Таня сказала, что у неё Соня на кружке и что она приедет как-нибудь потом.
Потом они не приехали ни разу. Ни в ту субботу, ни в следующую, ни через две недели. За октябрь Галя позвонила один раз – спросить, не осталось ли у нас старой стиральной машины для дачи. Таня прислала фотографию Сони в новом комбинезоне и не написала ни слова.
А двадцать второго ноября Гале исполнялось сорок.
Праздновали в райцентре, в кафе «Тополь», зал сняли целиком. Мы с Володей приехали к шести, и я всю дорогу держала на коленях коробку. В коробке было три банки лечо – всё, что осталось от восьми. Я нашла их в погребе за старыми рамами, августовские, закатанные ещё до всего.
Гостей набралось много: Галины сослуживцы из магазина, соседи, Юрина родня. Таня со Славой по правую руку, Мишка с мальчишками у окна.
Андрея с Оксаной не было. Я спросила у Тани – она отвела глаза и сказала, что Галя решила не звать, чтобы праздник не испортить.
Конверт с деньгами я поставила на стол с подарками, а коробку пока оставила под стулом.
Галя сидела во главе, в новом платье, и принимала поздравления. Потом рядом со мной оказалась женщина в красном пиджаке – Галина заведующая, я её видела года три назад на каком-то празднике. Она наклонилась ко мне и заговорила участливо:
– А сын-то ваш что не приехал? Галя говорила, он от вас совсем отказался. Даже картошку копать в сентябре не явился, стариков одних бросил. Такая обида, конечно. У нас в отделе все переживали.
Я поставила рюмку.
– Так и сказала? Что отказался?
– Ну а как же. Она нам ещё в сентябре рассказывала. И потом, в октябре, когда у вас урожай погиб. Мы прямо все возмущались.
Вот такая маленькая вещь: чужие слова, сказанные с сочувствием.
Я достала из-под стула коробку и пошла через весь зал. Музыку как раз выключили между песнями. Я поставила банки на стол с подарками, рядом с пакетами и цветами.
– Галь, – сказала я. – Это тебе. И Тане.
– Мам, ты чего? – Галя привстала.
– Это лечо. Августовское, последнее. Больше не будет. Ни в этом году, ни в следующем.
В зале стало тихо. Кто-то у окна засмеялся и осёкся.
– На поле у нас двадцать рядов, – сказала я. – Два ряда – столько вы у меня выкопали тринадцатого сентября, за три часа, всей семьёй. Три мы взяли вдвоём с отцом, ему шестьдесят пять и нельзя поднимать больше ведра. Остальные пятнадцать остались в земле и померзли восьмого октября.
– Мама, сядь!
– Твой брат в двадцать третьем году дал вам двести тысяч, – сказала я. – Вернули вы ему тридцать. Он собирал эти деньги на квартиру, ему их не хватило, и он занимал у чужих людей. Я узнала об этом за столом, на юбилее твоего отца.
Таня закрыла лицо руками.
– Трактор, которым мы копали поле последние пять лет, оплачивал он же, – сказала я. – Каждую весну звонил и переводил. И просил нам не говорить, чтобы я не отказалась. Об этом я узнала от тракториста, посреди поля, двенадцатого октября.
Юра встал и взял Галю за плечо, она его руку сбросила.
– А ты рассказывала на работе, что он от нас отказался, – сказала я. – Чужим людям рассказывала. Вот этой женщине рассказывала, она мне сейчас соболезновала.
Заведующая опустила глаза в тарелку.
– Мам, ты нас при людях позоришь, – сказала Галя тихо. – Ты понимаешь, что делаешь?
– Понимаю. Ты про брата при людях говорила – и я при людях говорю.
Я взяла со стола свой конверт, подержала его и положила обратно.
– Невестка мне двадцать седьмого сентября сказала: вы его любите, пока он копает. Я её тогда чуть из дома не выставила. – Я перевела дух. – Она была права. Я тридцать лет мерила вас работой. Кто приехал – тот и родня. Я вас такими и вырастила, тут моя вина, я её с себя не снимаю. Только я хоть поняла. А вы нет.
Мишка стоял у окна и смотрел на меня. Тринадцать лет ему. Я это видела и всё равно говорила.
– С днём рождения, Галя.
Я пошла к выходу. Володя двинулся за мной, и я слышала, как он по дороге перед кем-то извиняется.
На улице шёл мокрый снег и таял под фонарём. Я стояла у крыльца кафе без пальто, и меня не отпускало минут пять. Потом отпустило. Первый раз с сентября мне не надо было никому ничего объяснять и ни за кого договаривать.
Володя вышел с моим пальто.
– Можно было и дома сказать, – проговорил он, не глядя. – Наедине.
– Дома она бы не слушала, Володь. Дома она бы чайник поставила.
Ехали молча сорок минут. Уже у самого дома он сказал:
– Мишка-то всё слышал.
– Слышал, – ответила я.
В мае Палыч перепахал наше поле и засеял травой. Пятнадцать соток, двадцать рядов – теперь там ровный зелёный луг, и я хожу мимо к колодцу два раза в день. Володя выкосил у забора той самой косой, что подарил Андрей.
Галя за полгода позвонила один раз – спросила, не остались ли у нас Мишкины резиновые сапоги. Про ноябрь ни слова. Таня прислала на Пасху сообщение из двух слов, и на этом всё. Соню теперь возят к Славиной матери, в соседний район.
Нюра стоит у забора, локти всё там же.
– Что, помирились? – спросила она в июне.
– Нет, Нюр.
– Ну ничего. Нынешние все такие.
– Не все, – сказала я. – Мои такие.
Сына я тогда у бани прогнала, а слова моего он не послушал. Приезжают они с Оксаной раз в месяц, иногда в полтора: в субботу, без дела, просто посидеть. В июне привезли рассаду, которую я не просила, и мы её вместе воткнули под окном. Оксана в этот раз зашла ко мне на кухню и полчаса стояла рядом, пока я жарила рыбу, и рассказала, что берёт заказы на дом и что дверей в спальню у них до сих пор нет. Я теперь спрашиваю у неё, как она живёт. Заставляю себя. Раньше не спрашивала ни разу.
На дочкином юбилее надо мне было это говорить – или дождаться, пока гости разойдутся?
Мешки так и лежат в сарае, стопкой, пустые. Выбросить у меня рука не поднимается.
— Твоя квартира станет нашим общим активом! — заявила свекровь, проходя в прихожую без приглашения.