— Бабушка по отцу уже сказала, что не в состоянии заботиться о ребенке.
Либо вы оформляете опекунство, либо мальчика ждет детский дом. Время не ждет.
Алиса посмотрела на свои дрожащие руки.
Типичный вторник для двадцатипятилетнего маркетолога выглядел как бесконечный бег по кругу: дедлайны по рекламным кампаниям, остывающий кофе в картонном стаканчике, гул опенспейса и вечная тревога из разряда «успею ли согласовать макет до пяти вечера».
Телефонный звонок оборвал эту рутину резко, пронзительно.
На экране высветился незнакомый городской номер из провинциального райцентра, где осталась ее семья.
Ну, верней, то, что этой семьей называлось.
Алиса ответила на автомате, ожидая очередной рекламный спам.
— Алиса Сергеевна? — голос в трубке был казенным, лишенным каких-либо эмоций. — Из больницы беспокоим.
Ваша мама… – дальше было перечисление обстоятельств, диагнозов и какой-то еще разговор, который Алиса даже не смогла нормально обработать…
Потому что в голове произошедшее не укладывалось.
— Примите соболезнования.
Мир не рухнул с грохотом. Не сдавило слезами горло, не накрыло истерикой и не случилось ничего похожего на сцену из столь любимыми женщинами сериалов.
Алиса просто стояла рядом со своим рабочим местом, в каком-то странном осоловении глядя на телефон и пытаясь уложить в голове происходящее.
Мама… ум..ерла? Как такое возможно? Ей же всего пятьдесят четыре.
Впрочем… Наверное, причиной столь спокойной реакции были их отношения, про которые проще было сказать, что их не было.
Между ними никогда не было открытых скан.далов, битья посуды или криков.
Их отчуждение строилось на чем-то более тихом и разрушительном — на молчаливом взаимном неудовольствии.
Алиса с самого детства знала, что лицо у нее — отцовское. Те же резковатые скулы, тот же прямой разрез глаз и упрямый изгиб бровей.
Только вот отец растворился на горизонте, когда Алисе было всего шесть, уйдя к молодой коллеге и оставив маму с разбитым сердцем и долгами.
Мама тогда выплакала все слезы, а когда немного оправилась, каждый взгляд на собственную дочь стал для нее невольным испытанием.
Алиса просто одним лишь своим видом напоминала о произошедшем.
В том доме не было принято сюсюкать. Мама не обнимала дочь по вечерам, не заплетала ей сложные косички и не расспрашивала про школьные секреты.
Она обеспечивала необходимый минимум — сыта, одета, учится в хорошей школе — но эмоционально словно держала дистанцию, ограждая себя от тени бывшего мужа.
Алиса, считывая этот холод еще ребенком, быстро замкнулась в себе.
Зачем тянуться к человеку, который рядом с тобой словно задерживает дыхание?
Поэтому и разъехались они легко, без слёз на перроне.
Мама вздохнула с облегчением, когда дочь упорхнула в институт в другой город, а затем закрепилась там же.
Во времена ее студенчества созваниваться раз в месяц и переводить дежурные суммы на карту казалось идеальным компромиссом для родных по кр.ови, но абсолютно чужих друг другу людей.
Они научились жить параллельно, искренне полагая, что эта эмоциональная глухота — нормальное положение вещей.
До тех пор, пока см…ерть не поставила точку в их странных семейных взаимоотношениях.
Дорога на поезде в родной город прошла, как в тумане. Пейзажи за окном мелькали серой кашей.
Организация похорон легла на плечи Алисы, что выматывало в любом случае.
Ведь в двадцать пять лет ты не планируешь хоронить родителей, ты только учишься жить для себя.
Но страшнее бюрократии оказался другой вопрос, вставший в полный рост в первый же день приезда: Артем.
Младшему брату Алисы двенадцать. Переходный возраст, бунт, колючки, торчащие во все стороны.
Когда он родился, Алисе было тринадцать и, естественно, ни о какой братско-сестринской дружбе или заботе речи идти не могло.
Брат был просто орущим комком, который мешал готовиться к экзаменам, но который приходилось терпеть, потому что квартира мамина, правила ее и если она захотела в сорок два года родить сына «для себя», то у Алисы нет ни морального, ни физического права ее останавливать.
А когда Артем подрос и начал хоть что-то соображать, Алиса собрала чемоданы и уехала поступать в университет в другой город.
С тех пор их встречи ограничивались редкими визитами вежливости, которые Алиса раз в год наносила родительнице.
Во время этих встреч они обменивались парой дежурных фраз, словно соседи по коммуналке, случайно столкнувшиеся в коридоре.
— Вы — самая близкая совершеннолетняя родственница, — монотонно вещала инспектор опеки, перебирая папки на столе. — Бабушка по отцу уже сказала, что не в состоянии заботиться о ребенке.
Либо вы оформляете опекунство, либо мальчика ждет детский дом. Время не ждет.
Алиса посмотрела на свои дрожащие руки.
«Интернат? Родственника по кр..ови – в казенный дом. Плевать, что мама бы не простила. Я бы сама себе не простила».
Она подписала бумаги о временной опеке, благо, что ей шли навстречу во всех аспектах, видимо, не желая оформлять на казенные харчи еще одного ребенка.
Сразу после похорон, на которых брат присутствовал (и благодаря этому Алиса хотя бы узнала, как он выглядит на данным момент), она забрала Артема из центра временного содержания и привезла на свою съемную квартиру в городе, где жила и работала последние восемь лет.
Артем устроился на диване в гостиной, уткнувшись в телефон и натянув капюшон черного худи почти до носа.
Лицо бледное, глаза покрасневшие, но взгляд — ощетинившийся, как у дикого волчонка. Ни слезинки наружу. Вся боль и растерянность ушли в глубокую глухую оборону.
Алиса вздохнула, чувствуя, как внутри нарастает раздражение — смесь усталости, стресса и полного непонимания, что делать дальше.
— Тёма, — начала она, стараясь говорить мягко, но голос звучал сухо и фальшиво. — Я заказала пиццу. Иди на кухню, надо поесть.
И… давай разберем твои вещи, завтра уже в школу нужно будет сходить, документы отдать хотя бы.
Парень медленно поднял голову. В его карих глазах — таких же маминых, но сейчас пугающе чужих — читалась чистая, концентрированная ненависть ко всему миру.
— Не хочу есть, — процедил он сквозь зубы, не отрывая пальцев от экрана телефона, где бешено мелькали кадры какой-то видеоигры. — И не тебе решать, когда мне идти в школу.
— Артем, прекрати хамить. Я с тобой по-хорошему разговариваю, — Алиса почувствовала, как нервы начинают сдавать. — Перестань пялиться в экран, когда с тобой говорят.
— А кто ты мне, чтобы указывать? — внезапно рявкнул мальчишка, резко поднимаясь с дивана. Руки на телефоне сжались. — Указывать она будет!
Приехала тут какая-то мадам из другого города, меня к себе перетащила, командовать вздумала.
Где ты была, когда мама по больницам моталась?
Сама жила припеваючи, а теперь вспомнила, что у тебя «братик» есть, для галочки!
— Следи за яз.ыком. Для галочки бы я тебя в детдоме два раза в году навещала.
А наши отношения с мамой тебя вообще не касаются, — огрызнулась Алиса.
Удивительно, но разговор с Артемом на его яз.ыке и его тоном подействовал – тот отложил телефон и, хоть и исподлобья, но уставился на Алису.
Ради закрепления успеха и для того, чтобы расставить все точки над «и», она продолжила:
— Забрала я тебя потому, что в детдоме в любом случае будет хуже, чем с кем-то из родственников, а оставлять в системе родного по кр..ови человека мне совесть не позволяет.
Но если тебя что-то не устраивает, ты мог бы не подписывать согласие на мою опеку.
Раз мы оба здесь – значит, не такой уж я и плохой вариант, вне зависимости от всяких галочек.
И если тебя не устраивает жизнь с человеком, который покупает тебе еду, намерен по мере сил и возможностей решать еще и твои проблемы, а также готов проследить ближайшие шесть лет за твоим физическим состоянием и дальнейшей судьбой – тебе достаточно сообщить об этом уполномоченному представителю из отдела опеки, а не устраивать мне сцены.
Еду сейчас привезут.
— Пойду вещи разложу, — буркнул Артем, глядя на сестру совсем уж нечитаемым взглядом.
Алиса не знала, хуже или лучше она сделала их отношения этим высказыванием, да и по большому счету, ей не было до этого особого дела.
Список проблем, которые нужно было решить в ближайшее время, и так был слишком велик для того, чтобы включать в него какие-то пункты вроде «пытаться понравиться свалившемуся на голову родственнику».
В конце концов, она не сто долларов, чтобы всем нравиться. Жить нормально они смогут – и ладно. Все остальное ее волновать не должно.
Она еще не знала, что всего лишь через полгода их взаимоотношения изменятся самым что ни на есть кардинальным образом.
— Сергей, хватит ныть! Твой брат – безработный алкаш, а не мой крест! Забирай его и вали к мамочке!