Виктор не разулся. Прошёл в кухню в ботинках, накапал с них на половик и остался стоять у стола. Нина Петровна по одному этому поняла: разговор будет короткий и уже решённый.
— Мам, ты только не спорь. Мы всё обсудили. Забираем тебя к себе.
— Кто это «мы»?
— Мы с Аллой. И Люда согласна.
— А меня спросить?
— Мам, тебе восемьдесят лет, — сказал он так, будто сообщал ей новость. — Восемьдесят. Дом, огород, зима впереди. Ты в феврале на крыльце навернулась, забыла?
— Не забыла. Я тогда сама встала и сама йодом намазала.
— Вот именно, что сама. А если бы не встала?
Нина Петровна посмотрела в окно. Там стояла её антоновка, кривая, с подпоркой под нижней веткой. Гриша ставил, лет двенадцать назад, ещё до больницы.
— И где я у вас жить буду?
— В зале.
— В проходной комнате.
— Ну а что делать, у нас трёшка, а не дворец, — Виктор наконец сел и полез в вазочку с печеньем. — Данила в своей, мы с Аллой в своей. Тебе в зале телевизор, диван нормальный, я тумбочку поставлю.
— А когда Данила с друзьями сидит, я куда?
— Мам, ну ты сейчас начнёшь.
— Не начну. Я просто заранее вижу. Я, Витя, всю жизнь заранее вижу: как посадить, как полить, как сохранить. Вот и сейчас вижу. Я в зале на диване, а через меня в туалет ходят.
— Никто через тебя ходить не будет.
— Будут. И Алла ничего не скажет. Ты знаешь, как она молчит? Она вот так кружку ставит, — Нина Петровна легонько стукнула кружкой о стол, — и всё, и всем всё понятно.
Ночью она не спала. Лежала, слушала холодильник и думала не про диван и не про невестку. Думала про одно слово, которое никто вслух не сказал, а оно уже поселилось в доме и трогало её вещи. Обуза.
Утром позвонила Люда.
— Мам, ну ты подумала?
— Подумала. Люд, а у тебя я жить не могу?
Пауза была короткая, но Нина Петровна её услышала. Она такие паузы всю жизнь слышала.
— Мам, ну ты же знаешь. Ксюша с Артёмом у нас, они на первый взнос копят. Мы сами по углам.
— Знаю. Я не в упрёк, я так спросила.
Через неделю зашла Клавдия Ивановна, соседка через два дома, с банкой хрена и с новостями.
— Нин, а у меня сестра двоюродная в пансионате живёт. «Тихая гавань», за городом.
— Это дом престарелых, что ли?
— Ты не думай, там всё по-другому теперь. Уборка, кормят четыре раза, врач ходит, телевизор в холле здоровый. Она говорит, как в санатории.
— И сколько это стоит?
— У неё пятьдесят две в месяц. Двухместная комната.
— Пятьдесят две, — повторила Нина Петровна. У неё пенсия была тридцать одна с копейками, после восьмидесяти прибавили. — А остальное?
— Ну а дети на что? Или дом продать. У тебя дом, Нин.
Нина Петровна мешала чай, и ложка стучала о край.
— То есть я, — сказала она медленно, — сама себе это и оплачу. И никому в тягость не буду.
— Ну а я тебе про что.
Вот на этом она и решилась. Не на санатории и не на телевизоре в холле, а на этих словах. Восемьдесят лет, двое детей, ноги пока ходят, голова пока варит — так пусть она сама распорядится, пока может. Не будет ждать, пока её начнут делить, как сервиз.
Позвонила обоим в один вечер.
— Я поеду в пансионат.
— Куда?! — Люда чуть не заплакала. — Мам, ты что? Что люди скажут?
— Люди скажут, что дети мать сдали. А ты им скажешь: мать сама пошла. И это будет правда.
— Мам, ну это же неправильно.
— Люд, ты поплачь, а потом подумаешь и увидишь, что так всем удобнее.
Виктор был короче.
— Мам, ну если ты сама так решила — я, конечно, против, но настаивать не буду. Ты женщина взрослая.
Это «настаивать не буду» она потом вспоминала месяцами. Она ждала, что будут уговаривать, что Люда приедет и заберёт силой. А они выдохнули. Оба выдохнули, и она это в трубке услышала — тот воздух, который выходит, когда с человека снимают тяжёлое.
Считали за столом, втроём.
— Пенсия тридцать одна, — говорил Виктор, тыкая в телефон. — Значит, двадцать одну надо добирать. Мы с Людой пополам, по десять с половиной. Дом сдавать бесполезно, у нас в посёлке за него три копейки дадут, если вообще кто возьмёт. Пусть стоит пока, я ключ возьму.
— Ты фиалки полей, если будешь заезжать. На кухне, на подоконнике.
— Полью.
— Не польёшь, — сказала она.
Собиралась долго, а собралось всё в две сумки и пакет. Халат, второй халат, тапки, кофта, ещё кофта, документы, очки, фотографии в конверте. Взяла сковородку — чугунную, тяжёлую, свекровкину ещё, на которой картошка получалась такая, как больше ни у кого не получалось.
— Мам, ну зачем тебе там сковородка? — засмеялся Виктор. — Там кормят.
Она поставила её обратно на плиту. И вот тут у неё защипало в глазах, а когда дом запирали — нет.
«Тихая гавань» оказалась хорошая. Она это честно себе сказала в первый же день: хорошая.
Полы блестели. Пахло кашей и хлоркой, но чистой такой хлоркой, больничной, надёжной. В холле стоял фикус выше человека, на стене висели часы с большими цифрами. Директор, Марина Львовна, лет сорока пяти, в белом пиджаке, говорила уверенно и приятно.
— Нина Петровна, вы у нас будете как дома. Даже лучше. Уборка, стирка, питание, медсестра круглосуточно, врач два раза в неделю. Занятия каждый день, зарядка, мастер-классы. Вам вообще ничего делать не надо будет.
— Совсем ничего?
— Совсем! Отдыхайте. Вы своё отработали.
Комната была светлая, две кровати, две тумбочки, окно во двор. У окна сидела сухонькая женщина в вязаной жилетке и смотрела на неё, как на таможне.
— Зинаида Марковна. Вы храпите?
— Не знаю. Некому было сказать.
— Значит, храпите, — вздохнула соседка. — Ничего. Я тоже.
Первые дни были даже весёлые. Каша без комков, суп, компот. Подушка пуховая. В холле показывали кино. Санитарка Оксана, круглая и громкая, приносила ей лишний кусок хлеба. По коридору ходил Пал Палыч, восемьдесят четыре года, в пиджаке и при часах, и всем женщинам говорил комплименты.
— Новенькая! В домино играете?
— Не играю.
— Научу. У нас тут выбор развлечений богатый: домино и подоконник.
Она тогда посмеялась. Она ещё не поняла, что он не шутит.
Сломалось всё на четвёртый день, и сломалось на ерунде.
Нина Петровна всю жизнь вставала в пять. Не потому что надо, а потому что в пять утра дом был её один. Она ставила чайник, садилась у окна и сидела, пока не рассветёт. Здесь она встала в пять, дошла до кулера в конце коридора — а он был выключен и накрыт полотенцем.
— Нина Петровна, вы куда? — выплыла из дежурки Оксана.
— Я чаю хочу.
— Кулер с семи. Ночью нельзя, у нас тут всякие есть, обольются кипятком, а мне отвечать.
— А у меня кипятильник в сумке.
— Ой, нет, кипятильники категорически запрещены, пожарная безопасность. Вы его лучше мне отдайте, а то Марина Львовна ругаться будет.
И она отдала. Стояла в коридоре в халате и тапках, восьмидесяти лет от роду, и отдавала чужой женщине свой кипятильник.
Потом ей выдали листок. Распорядок дня.
Подъём 7:30. Завтрак 8:30. Обход 9:30. Занятия 10:30. Прогулка 11:30 по погоде. Обед 13:00. Тихий час с двух до четырёх. Полдник 16:30. Ужин 18:30. Второй ужин 20:30. Отбой 22:00.
Она читала и не могла понять, что ей в этом листке так не нравится. Всё же разумно. Всё же для них.
А потом поняла: там не было ни одной строчки, которую написала бы она сама.
— Зинаида Марковна, а можно днём не ложиться?
— Можно, — не отрываясь от кроссворда. — Только девать себя некуда. В тихий час в холле свет выключают. За ворота одной нельзя. Так что ложись.
— Как это — за ворота нельзя?
— А вот так. По территории гуляй сколько хочешь, а за ворота с сопровождением или с родственниками. Мы же контингент. Упадёшь на дороге — кто отвечать будет?
— Я отвечать буду. Я в своём уме.
Зинаида Марковна подняла на неё глаза поверх очков.
— Ты тут поживи месяц, потом расскажешь.
Занятия вела Виолетта, девочка лет двадцати пяти, с хвостиком и голосом воспитательницы младшей группы.
— Так, дорогие мои, все сели удобненько! Спинки прямые! Тянемся к солнышку! И раз, и два, какие мы молодцы!
Нина Петровна тянулась к солнышку и думала, что дома в это время уже перекопала бы полгрядки под чеснок.
— А сегодня у нас квиллинг! Будем крутить полосочки и делать цветочки!
— Виолетта, а можно я лучше на кухне помогу? Картошку почищу. Я быстро чищу.
— Ой, что вы, посторонним на пищеблок нельзя, санитарные нормы! И вообще, вы отдыхайте. Вы своё отработали.
Опять это.
Тридцать девять лет она отстояла в школьной столовой. По четыреста порций. И вот ей нельзя на пищеблок.
— А полы в комнате я могу помыть?
— Так у нас уборка по графику!
— Так я не вместо. Я для себя.
Виолетта позвала Оксану, а Оксана обиделась.
— Нина Петровна, я вас чем-то не устраиваю? Жаловаться будете?
— Да господи, не буду я жаловаться. Я руками что-нибудь поделать хочу.
— Вот, крутите цветочки. Все крутят, и вы крутите.
Она открутила один. Синий и кривой. Сунула в тумбочку и потом полгода на него натыкалась.
Первый месяц дети приезжали каждую субботу.
Виктор привозил печенье и мандарины, сидел сорок минут, смотрел на часы. Люда привозила творожки и рассказывала про Ксюшу. Один раз приехала сама Ксюша с тортом, обняла, назвала бабулей, сфотографировала их вдвоём, и Нина Петровна потом три дня ходила счастливая.
На второй месяц стали приезжать через субботу.
— Мам, у Данилы соревнования, — говорил Виктор. — Я на следующей точно.
— Приезжай, конечно. Ты не оправдывайся, я всё понимаю.
К декабрю приезды кончились, остались звонки. Люда звонила по вторникам, Виктор — когда вспомнит.
— Мам, привет, как ты?
— Хорошо.
— Кормят нормально?
— Нормально.
— Ну и слава богу. Мам, я на работе, вечером наберу.
— Набери.
Он не набирал. Она себе говорила, что не обижается, и это почти работало. Только вечером, когда в холле включали телевизор и все рассаживались, она садилась не к телевизору, а к окну.
Из окна была видна дорожка от ворот к крыльцу. Плитка, туи, фонарь. По этой дорожке приходили. К Пал Палычу — дочь с внуком, к Марии Степановне из четвёртой — сын. К Зинаиде Марковне не приходил никто.
— Ты чего в окно уставилась? — спросила однажды соседка.
— Смотрю.
— Не смотри. Тут все сначала смотрят, потом перестают. Быстрее перестанешь — легче будет.
— А ты перестала?
Зинаида Марковна помолчала.
— У меня сын в Норильске. Звонит на день рождения и на Новый год. Я себе придумала, что он в командировке. В долгой такой командировке. И мне сразу нормально.
— И сколько командировка?
— Шестой год.
Дни были одинаковые. Совершенно одинаковые, и это оказалось хуже всего.
Дома день был длинный: чайник, кошка, крыльцо, снег отгрести, до магазина дойти, с Клавдией у калитки постоять полчаса, суп сварить, бельё повесить, вечером телевизор и вязание. К ночи руки гудели, спина ныла — значит, был день, значит, прожила.
Здесь день был короткий, как коридор. Позавтракала — и всё, жди обеда. Пообедала — жди полдника. И к ночи никакого ощущения, что что-то было.
— Пал Палыч, а вы чем занимаетесь?
— Я жду. Профессионально. Первое место по ожиданию.
— А раньше кем работали?
— Главным инженером. Двести человек в подчинении. А теперь у меня ответственная должность: не мешать.
Она засмеялась, а он не засмеялся.
— Вы не сидите, — сказал он серьёзно. — Вот вам мой совет. Ходите. Я тут одного знал: сел в кресло в сентябре, к марту его уже возили. Сидеть — это хуже, чем курить.
Она послушалась недели на три. А потом — а куда ходить? Коридор сорок шагов туда, сорок обратно, она считала. Восемьдесят шагов, и всё. Двор зимой скользкий, Оксана ругается: «Нина Петровна, куда вы, лёд же, потом мне вас поднимать».
Ноги как-то незаметно перестали быть её.
Сначала стало тяжело вставать со стула — она думала, погода. Потом стала держаться за стенку — думала, давление. В феврале пошла в столовую и вдруг услышала звук. Шарк. Шарк-шарк. Обернулась посмотреть, кто это сзади идёт, — а сзади никого не было.
Это была она.
Нина Петровна остановилась посреди коридора и долго стояла. Она шаркала. Она, которая в семьдесят восемь одна перекопала огород и потом бежала за автобусом.
— Гиподинамия, — сказал врач, молодой и вежливый. — Мышцы уходят, Нина Петровна, возраст. Вам двигаться надо.
— Где?
— В смысле — где?
— Где мне двигаться-то? — она даже голос повысила, чего с ней не бывало. — За ворота нельзя, в тихий час нельзя, на кухню нельзя, полы мыть нельзя. Мне бы ведро воды и тряпку, я бы вам за неделю все мышцы обратно нарастила.
Врач улыбнулся, как улыбаются милой чудаковатой старушке, и выписал витамины.
В марте принесли ходунки. Она сказала: спасибо, не надо. Через две недели взяла.
А ещё была дверь. Дверь не запиралась.
— А зачем вам запираться? — искренне не поняла Марина Львовна. — Не дай бог что случится, а мы не войдём. Это ради вашей же безопасности.
И входили. Оксана входила, стуча и одновременно открывая, — это называлось «постучалась». С градусником, с таблетками, с обходом, тумбочку проверить на предмет скоропорта.
Однажды Нина Петровна переодевалась. Стояла в одной рубашке, спиной к двери. Дверь открылась.
— Ой, вы не одеты? Ничего, я быстренько, — и Оксана прошла к тумбочке.
Нина Петровна стояла и держала кофту у груди. И вот тогда, впервые за полгода, заплакала. Не из-за детей, не из-за ног. Из-за того, что у неё больше не осталось ни одного места, где она одна.
Вечером Зинаида Марковна молча положила ей на кровать конфету.
— Не реви. У меня в прошлом году то же было. Я потом приспособилась: переодеваюсь в шкафу.
— Как это — в шкафу?
— Дверцу открываю и за ней стою. Смешно?
— Смешно, — сказала Нина Петровна и заплакала опять.
В январе они, кстати, крепко поссорились — из-за конфет, которые потом нашлись за батареей. Кричали друг на друга полчаса, обе наговорили лишнего. А потом Зинаида Марковна села на кровать и сказала:
— Нин. Мы ведь с тобой не из-за конфет.
— Не из-за конфет, — согласилась она.
Больше они не ссорились.
В апреле приехала Люда. Одна, в субботу, без предупреждения, с пакетом мандаринов.
Нина Петровна как раз шла по коридору. Ходунки, тапки, шарк-шарк.
Люда встала в дверях и ничего не смогла сказать. Лицо у неё сделалось такое, что мать сама пошла быстрее и заулыбалась, чтобы дочери было полегче.
— Мам… — Люда обняла её и заплакала. — Мам, ты чего? Ты же в сентябре…
— И сейчас то же самое.
— Ты в сентябре без палки ходила! Ты мне яблоки в сумке до калитки несла!
— Несла, — согласилась Нина Петровна.
Они сели у окна в холле. У того самого, с дорожкой.
— Тебя тут обижают? — Люда вытирала глаза и уже начинала злиться. — Ты скажи. Я к директору пойду, я им устрою.
— Никто меня не обижает. Тут все хорошие, Люд, правда хорошие. Оксана мне лишний хлеб носит. Полы каждый день моют, кормят четыре раза, врач ходит.
— Тогда почему ты такая?
Нина Петровна молчала долго. Она полгода собирала эти слова, а сейчас они сложились сами.
— Потому что дома я жила. А тут я нахожусь.
— Мам…
— Ты послушай, я один раз скажу и больше не буду. Дома я вставала в пять, потому что мне так хотелось. Чайник ставила когда хотела. Хотела — суп варила, хотела — не варила. Хотела — к Клавдии шла через три двора и обратно, вот тебе шестьсот шагов. Хотела — пирог пекла, хотела — на кладбище к отцу твоему ехала с пересадкой. И спина болела, и в глазах темнело, и на крыльце я падала. Но это была моя жизнь. Я в ней была начальником.
— А тут?
— А тут я на всём готовом. Тут за меня всё делают. Мне кипятильник нельзя — ошпарюсь. За ворота нельзя — упаду. Картошку почистить нельзя — санитарные нормы. И ещё вы за меня по десять с половиной каждый месяц платите. Я, Люд, от этого и уезжала. Чтоб не в тягость. А вышло, что я теперь и в тягость, и далеко.
Люда молчала.
— Я вот что поняла, — Нина Петровна смотрела в окно. — Старуху не годы делают. Старуху делает стул. Полгода я на стуле просидела — и всё, приехали. Меня не жизнь состарила. Меня забота состарила.
— Мам, ну мы же хотели как лучше.
— Так и я хотела как лучше! — она вдруг повысила голос, и на них обернулись из холла. — Я же сама сюда пошла. Меня никто не сдавал, ты это запомни и людям говори. Я сама. Дура старая, боялась вам на шею сесть.
— И что теперь?
— А теперь оказалось, что на шее у вас я бы жила. А тут я в чистоте лежу и потихоньку заканчиваюсь.
Люда сидела, стиснув пакет с мандаринами, и по лицу было видно, что она в эту минуту перебирает все свои вторники. Все свои «мам, я на работе, вечером наберу».
— Хочешь, я тебя обратно в дом отвезу? — сказала она тихо. — Прямо сегодня соберём и поедем. Там всё нормально, кстати. Витя туда каждые выходные ездит.
— Куда ездит?
— В дом. Он и снег с крыши зимой скидывал, и трубы сливал, и фиалки твои поливает. Все три живые. Он мне сам сказал: пусть, говорит, стоит как стояло, мать вернуться захочет — а там порядок.
Нина Петровна долго молчала.
— То есть он туда каждую субботу ездит.
— Ездит.
— А ко мне через одну.
Люда отвернулась.
— Мам, ему туда легче. В дом легче, чем к тебе. Он оттуда выходит и говорит: мама скоро приедет. А от тебя он выходит и…
— Понятно, — сказала Нина Петровна. — Не продолжай.
И тут ей стало страшно по-настоящему. Потому что дом — это шесть ступенек крыльца, и колодец у соседей, если насос полетит, и снег, который сам себя не отгребёт. Полгода назад она бы поехала не задумываясь. А сейчас посмотрела на ходунки и поняла, что не дойдёт даже до антоновки.
— Не отвезёшь, — сказала она. — Я туда уже не гожусь. Вот в чём штука, дочь. Полгода — и не гожусь.
— Тогда что? Скажи, что тебе надо, я сделаю.
— Продайте дом.
Люда вскинулась:
— Мам, ты чего…
— Продайте. Он стоит и гниёт, и Витя с ним мучается. Дом мой, я дееспособная, я его сама и продам. Оформлю на тебя доверенность у нотариуса, чтобы ты по конторам за меня побегала, я такие концы уже не осилю. Но деньги мои и квартира на меня. Не на тебя и не на Витю. Однушку, хоть маленькую, хоть на первом этаже, хоть на окраине. Главное — чтобы моя. Чтобы дверь моя и ключ мой.
— Мам, ну зачем на себя? Мы же не чужие.
— Люд, — она посмотрела на дочь, — я на себя не потому, что вам не верю. Я на себя потому, что мне нужно, чтобы у меня было. Понимаешь разницу? Мне восемьдесят, я в чужом расписании полгода прожила. Больше не хочу.
— А если тебе плохо станет? Одна, в квартире.
— Люда. Мне уже стало плохо. Здесь. При враче два раза в неделю и медсестре круглосуточно.
Люда молчала.
— И ещё, — вдруг сказала Нина Петровна, и голос у неё стал другой, домашний, будто она за своим столом сидит. — Ты не смейся только.
— Не буду.
— Картошки хочу. Жареной. Своей.
— Мам, так тебе тут дают картошку.
— Дают. Пюре. Хорошее пюре, без комков. Я не про то. Я хочу сама. Взять нож, взять картошину и срезать кожуру одной лентой — я всегда одной умела, отец твой удивлялся. Порезать соломкой. Поставить сковородку — мою, чугунную, она на плите осталась. Масла плеснуть, чтобы зашипело. И чтоб запах на всю квартиру. И чтоб никто не сказал: «Нина Петровна, вам нельзя, у вас сосуды». И укропу сверху. Замороженного, из пакета, я с лета морозила, он в морозилке лежит, если Витя не выкинул.
— Не выкинул, — сказала Люда сдавленно. — Там всё как было.
— Ну вот. И сесть с этой сковородкой одной, у окна. И съесть. И чтобы день был мой. Весь, с утра до ночи. Больше мне ничего не надо.
Люда уехала вечером. Обняла её у дверей, сказала: «Я с Витей поговорю. Ты меня знаешь, я с ним серьёзно поговорю».
— Ты не обещай ничего. Ты просто поговори.
Нина Петровна стояла у окна и смотрела, как дочь идёт по дорожке к воротам. Фонарь уже зажёгся. Люда обернулась и помахала. Она помахала в ответ.
— Дочь? — подошла сзади Зинаида Марковна.
— Дочь.
— Хорошая?
— Хорошая. Занятая очень.
— Они все занятые. Пойдём, второй ужин через десять минут. Сегодня запеканка.
— Иди. Я постою.
Люда позвонила в четверг, не во вторник.
— Мам, я с ним поговорила. Он сначала орал, что ты нас позоришь, что скажут — мать из дома престарелых забрали. А потом сел и молчал. Долго молчал. А потом говорит: я, Люд, туда каждую субботу езжу и с крыльца снег чищу, а мать по нему уже не пройдёт.
— Так и сказал?
— Так и сказал. В общем, он в понедельник в агентство поедет. И мы с ним смотреть будем на первом этаже, чтоб без лестниц.
Нина Петровна стояла в коридоре с трубкой и молчала так долго, что дочь испугалась.
— Мам? Мам, ты тут?
— Тут. Люд, ты его не гони. Пусть смотрит спокойно, до зимы времени полно.
— Хорошо. Тебе привезти что-нибудь в субботу?
— Привези сковородку, — сказала Нина Петровна. — Чугунную, она на плите стоит. Пусть у меня под кроватью полежит.
Отпуск для семьи