Влад поднялся из кресла так быстро, что не успел закрыть книжку, — так и стоял, придерживая пальцем страницу.
— Это дедово, — сказала Оксана. — Ты же знаешь.
— Да пусть сидит, — отозвалась Марина от плиты. — Оно шесть лет пустое.
— Вот именно, что нетронутое. Папино.
— И что теперь? Табличку повесить: руками не трогать?
— Мариночка, ну ты же понимаешь, — вступила из коридора свекровь, Нина Петровна, стягивая босоножки. — Память есть память.
За шесть лет в этом кресле сидели все. И Настя, когда приезжала. И сама Оксана, с ногами и с телефоном, часа по два. И Данила, который в позапрошлом году опрокинул на подлокотник вишнёвый сок. Мешал в кресле почему-то один Влад.
— Иди на кухню, поможешь зелень порезать, — сказала Марина.
Влад ушёл, положив книжку на журнальный стол корешком вверх, чтобы не потерять страницу. Он всегда так делал. Четыре года прошло, а он до сих пор клал вещи так, будто за ними сейчас придут.
Собирались вроде как по случаю окончания учебного года. На самом деле — потому что у Нины Петровны выдался выходной, потому что июнь, потому что Оксана позвонила во вторник и сказала: «Мы к вам в субботу, ты же всё равно дома». Марина работала в магазине бытовой техники на Владимира Невского старшим смены, «всё равно дома» она бывала два дня в неделю, но объяснять это золовке было бесполезно.
Курица в духовке, окрошка в кастрюле, пирог с яблоками на подоконнике. Настя приехала с утра и сразу начала воспитывать мать.
— Мам, сядь уже.
— Сяду. Огурцы дорежу.
— Ты их третий раз дорезаешь.
На холодильнике под магнитами висели две грамоты. За успехи в учёбе и за второе место в районе по шахматам. Шахматы были бесплатные, при доме культуры, Влад ходил туда сам, через два двора, и Марина каждый вторник и четверг смотрела на часы, пока не хлопнет дверь.
— У нас, между прочим, человек четвёртый класс окончил на четыре и пять, — сказал Игорь, когда все расселись. — И второе место по шахматам.
— Шахматы, — повторила Оксана. — Толку с них.
— А толк обязательно должен быть? — спросила Настя.
— А как же. Данилка на плавание ходит, это здоровье. А тут сиди да сиди.
Данила в это время третий раз промахнулся вилкой мимо оливки и полез в салат рукой. Кристина, шестнадцати лет, из-за стола глаз от телефона не поднимала, ела мало, и Марина ещё подумала: диеты у них там начались, что ли.
— Нин Петровна, положите ему кусок побольше, — сказала Оксана про сына.
Про Влада никто не сказал. Влад сидел с краю, у окна, и ел аккуратно, как в гостях. Он всегда ел как в гостях.
Дальше пошло обычное: цены, талоны в поликлинику, у кого что подорожало. Игорь подливал компот. И тут Оксана отставила чашку и повернулась к ним с Игорем:
— Слушайте, ну что вы его как родного тащите? Он же не наш, а из детдома взятый. У вас своя дочь есть, вон, Настя, ей помогать надо, она квартиру снимает, а вы…
Стало тихо. В холодильнике щёлкнуло реле.
Влад положил вилку. Не бросил, не стукнул — положил ровно, рядом с тарелкой.
— Тёть Оксан, — сказала Настя, — вы это сейчас вслух сказали?
— А что такого? Я правду говорю. Ребёнок сам про себя всё знает. Правда, Влад?
— Правда, — сказал Влад.
Встал и вышел. Не хлопнув дверью, тихо. Вот это было хуже всего.
Марина посмотрела на мужа. Игорь очень внимательно изучал свою тарелку.
— Оксана, — сказала Марина.
— Ну что «Оксана»? Что я, неправду сказала? Кстати, — золовка отломила вилкой пирог, — сколько вам за него сейчас платят-то? Подняли в этом году?
— Подняли, — сказала Марина. — Тебе пирог с корицей или без?
Она уже научилась так отвечать. Про пирог.
Вечером, когда все ушли, Настя мыла посуду и молчала так, что Игорь не выдержал первым.
— Насть, ну ты чего.
— Ничего. Посуду мою.
— Да не обращай ты внимания, Оксанка всегда языкастая была. Она не со зла.
— Пап. — Настя выключила воду. — Она при нём спросила, сколько вам за него платят. При нём. Он в пятый класс идёт, он всё понимает.
— И что, мне драться с ней надо было?
— Сказать. Просто сказать: «Оксана, замолчи». Три слова.
Игорь взял полотенце, повертел и повесил обратно.
— Мать расстроится.
— Ага, — сказала Настя. — Мать расстроится. Ладно, я в комнату.
Марина в это время сидела на краю Владиной кровати. Мальчик держал книжку и переворачивал страницы примерно в нужном темпе, но было видно, что он не читает.
— Я тебе компот принесла.
— Спасибо.
— Влад.
— Я не обиделся, — сказал он быстро. — Мне вообще всё равно.
Это «мне всё равно» она за четыре года слышала раз двадцать. И каждый раз оно значило ровно обратное.
Она помнила, как он появился. Полгода школы приёмных родителей по вторникам, папка документов толщиной с телефонный справочник, медкомиссия, акт обследования жилищных условий, где женщина с планшетом пересчитывала им розетки. Игорь ходил на занятия «за компанию, чтоб ты отстала» — так и говорил. А на четвёртом занятии сам записал конспект в тетрадку, и Марина сделала вид, что не заметила.
Владу было семь. Мать лишили родительских прав, отца в свидетельстве не было. Первое, что он спросил, когда его привезли:
— А вы надолго?
Не «как вас зовут». Не «а собака у вас есть».
— Мам, — сказал Влад с кровати, — а «государственный» — это плохо?
— Это никак. Это слово, которое говорят, когда сказать нечего.
— Тётя Оксана часто говорит.
— Тётя Оксана вообще много говорит.
Он улыбнулся одним углом рта.
Про лагерь Марина узнала в июле и не от свекрови, а из беседки во дворе, где Нина Петровна с соседками обсуждала путёвки.
— …в Кабардинку, двадцать один день, оба поедут. Кристинке уже великовата смена, конечно, но её тоже пристроили, а Данилке в самый раз. Пусть дети на море съездят, чего им в городе в пыли сидеть.
— Нина Петровна, здравствуйте.
Свекровь обернулась, и лицо у неё на секунду стало как у человека, которого застали за чем-то неудобным. Только на секунду.
— А, Мариночка. Вот, внукам путёвки взяла. Пенсия плюс подкопила.
— Обоим?
— Обоим.
Марина кивнула. И — потом сама на себя злилась, что открыла рот, — спросила:
— А Владу?
Нина Петровна поправила косынку.
— Ну а Владику зачем море? Ему и во дворе хорошо. Он к другому привык, Марин, ты пойми. Он же в казённом рос, там режим, там дисциплина, ему от этого, наоборот, отвыкать надо.
Бесплатная путёвка подопечному через опеку полагалась, Марина заявление подала ещё в марте. В мае позвонила уточнить, ей сказали: списки формируются, ждите. В июне сказали то же самое.
Дома она мужу ничего не говорить не стала, открыла на телефоне сайт с лагерями под Воронежем и нашла смену в Сомово. Двенадцать дней, двадцать шесть тысяч. Оплатила со своей карты, не считая. Потом посчитала. Потом всё равно оплатила.
— Мам, а сколько это стоит? — спросил Влад, разглядывая фотографии корпусов.
— Нисколько. У меня на работе премия была.
Премии не было. Была рассрочка за холодильник, которую они взяли в декабре, но Влада это не касалось.
— А я там кого-нибудь знаю?
— Никого. Познакомишься.
— Ага. — И через минуту: — А вы меня заберёте? Ну, обратно.
— Влад.
— Я просто спросил.
— Двенадцать дней. Двадцать девятого в час автобус на площади. Я буду стоять с двенадцати.
Она и правда стояла с двенадцати. Знала: он всю дорогу будет смотреть в окно и высматривать.
«Дядя Игорь» она услышала в конце июля.
Не в ссоре, не в обиде — просто так. Влад вернулся из лагеря загорелый, с грамотой за шашечный турнир и с облупленным носом, вывалил рюкзак в коридоре и сказал:
— Мам, там дядя Игорь звонил, спрашивал, во сколько мы будем.
Марина стояла с пакетом продуктов и не могла сдвинуться с места.
— Кто звонил?
— Дядя Игорь.
Сказал и пошёл в ванную. Как будто всегда так говорил.
Вечером она посчитала. «Папа» она в последний раз слышала где-то в мае. Полтора месяца. То есть случилось это не сегодня, просто она наконец услышала.
— Игорь.
— М?
— Он тебя папой перестал называть.
Муж не оторвался от телефона.
— В смысле?
— В прямом. Полтора месяца «дядя Игорь».
— Ну, может, возраст. Одиннадцать лет, переходный.
— Переходный, — повторила Марина. — Ага. У всех в одиннадцать отцы в дядей превращаются.
— Марин, не начинай.
— Я не начинаю. Я говорю: он перестал сразу после того застолья. И ты не заметил. И мать твоя не заметила. И сестра. Один ребёнок в квартире, Игорь. Один.
Игорь наконец положил телефон экраном вниз.
— И что теперь? С Оксанкой поругаться? Она мне сестра. Мать у неё живёт. Мне что, скандал устраивать из-за слов?
— Не из-за слов.
— А из-за чего?
Марина хотела сказать: из-за того, что мальчик вошёл в эту квартиру в семь лет и спросил «а вы надолго», и я четыре года каждый день отвечаю ему «надолго», а ты каждый раз молчишь, когда надо ответить.
Сказала:
— Спокойной ночи.
И ушла на кухню, где ещё час сидела с остывшим чаем.
Оксана приехала в четверг, шестого августа, без звонка, с тортом. Торт был магазинный, но переложенный на свою тарелку.
— Я на минутку. Игорь дома?
— На работе.
— Ну и хорошо, — сказала Оксана и села не за стол, а на табуретку у окна, боком.
Марина поставила чайник.
— Марин. Ты же в этом разбираешься. Ну, в опеке.
— В чём именно?
— Как оформляют. Документы, выплаты. Ты же оформляла.
— Оформляла.
— У нас там ситуация.
И рассказала. Кристина беременна, срок уже такой, что говорить поздно: девочка молчала до последнего и ходила в широких кофтах. Парню семнадцать, учится в колледже. Оксана с Валерой покричали, Валера уехал на вахту, Нина Петровна сказала, что от такого позора не переживёт, потом все успокоились и стали думать практически.
— Мы вот что решили, — сказала Оксана. — Пусть Кристинка учится, ей одиннадцатый класс, какая из неё сейчас мать. А ребёночка оформим на бабушку. Или на меня. Опеку, в смысле. И выплаты пойдут. Ты говорила, там прилично.
Чайник щёлкнул.
Марина потом много раз возвращалась к этой секунде. Потому что в неё можно было сказать всё. Про «государственного». Про кресло. Про «сколько вам платят». Про Кабардинку. Всё лежало на столе, бери и стреляй.
Она достала вторую чашку.
— Тебе с сахаром?
— Две.
Марина насыпала две. Села напротив. И стала объяснять — подробно, как объясняла бы покупателю разницу между двумя стиральными машинами.
— Опекуна назначает орган опеки по месту жительства ребёнка. Чтобы им стать, нужно заключение о возможности быть опекуном. Для него собирают пакет: паспорт, справка о доходах за год, справка об отсутствии судимости, медицинское заключение — это отдельная комиссия, пять врачей. Плюс автобиография, документы на жильё, письменное согласие всех совершеннолетних, кто живёт вместе с тобой.
— Ой.
— Дальше школа приёмных родителей. Она обязательная, близких родственников иногда освобождают, это уточняйте отдельно. Потом к вам придут домой и составят акт обследования условий. Потом решение опеки. Возмездная опека — это отдельный договор: вознаграждение опекуну плюс ежемесячные средства на содержание ребёнка. Средства на содержание — на номинальный счёт, и раз в год, до первого февраля, ты сдаёшь отчёт. С чеками.
— С какими ещё чеками?
— С обычными. Куртка, ботинки, тетради, лекарства. Я четыре года складываю их в коробку из-под обуви.
— Ты серьёзно? Каждый чек?
— Каждый.
— И тебе не обидно, что тебя проверяют?
— Проверяют не меня, — сказала Марина. — Проверяют, чтобы деньги, которые государство даёт ребёнку, доходили до ребёнка. Это разные вещи.
Оксана помолчала и всё-таки спросила:
— А сколько выходит в месяц?
— Одиннадцать с небольшим на содержание. И вознаграждение по договору — ещё около семи.
— Восемнадцать, — быстро посчитала Оксана и тут же покраснела, потому что услышала себя со стороны. — Ну… нормально. Жить можно.
— Жить можно, — согласилась Марина. — Только зимние ботинки одиннадцатилетнему пацану — четыре с половиной. И он их за сезон сносит, потому что мальчик. Это без куртки.
— Так тебе на это и дают.
— Дают. — Марина отпила чай. — Оксан, сходи в опеку сама. Пусть тебе там всё скажут про вашу ситуацию. Я про свою знаю, а ваша другая.
— В смысле другая?
— Сходи и узнай. Тут я не советчик.
Сказала ровно. И внутри ничего не дрогнуло — ни злорадства, ничего. Только усталость, как в конце месяца, когда закрываешь смену и понимаешь, что план всё равно не вытянули.
Оксана ушла, оставив торт. Торт потом доедали три дня.
Она позвонила в понедельник, и голос был как у человека, которого только что обсчитали на кассе.
— Марин, ты знала?!
— Что знала?
— Что нам никакой опеки не дадут! Сидит там девочка молодая и объясняет: раз матери шестнадцать исполнилось, она сама родительские права осуществляет, и опекуна ребёнку при живой матери в таком случае не назначают! Кристинке в феврале шестнадцать стукнуло! В феврале! Ей бы ещё полгода не расти — и то был бы хоть какой-то разговор!
Марина стояла в торговом зале между витриной с чайниками и стендом с пылесосами, телефон держала плечом.
— Не знала, Оксан. Правда не знала. Я тебе поэтому и сказала — сходи узнай.
— Да ты представляешь, что она мне заявила?! Что пособия на ребёнка Кристина сама будет получать, как мать! Она! Шестнадцатилетняя! А мне что, всё за свой счёт? Коляска, кроватка, памперсы эти по цене как чугунный мост!
— Ну так вы же семья. Все вместе поднимете.
На том конце помолчали.
— Ага, — сказала Оксана тише. — Семья.
И ещё помолчала.
— Марин, а ты это как четыре года… с чеками этими… ты же не обязана была.
— Мне работать надо, Оксан. Вечером наберу.
Не набрала. И Оксана не набрала.
Через несколько дней Марина столкнулась с Кристиной у подъезда. Девочка стояла с аптечным пакетом, куртка нараспашку, хотя на улице было под тридцать.
— Тёть Марин.
— Что?
— А правда бабушке отказали?
— Правда.
— Хорошо, — сказала Кристина. — Я бы всё равно не подписала.
— Что не подписала?
— Ничего. — Она перехватила пакет и пошла к лифту.
В субботу приехала Нина Петровна. С сумкой. И сумка эта Марине сразу не понравилась — не хозяйственная, а такая, с которой приезжают жить.
— Игорёк, я вот что решила, — сказала свекровь, разувшись. — Кристинке рожать в декабре. У Оксанки двушка, там Данилка, там Валера с вахты. Куда им ещё младенца? А у вас трёшка. И я тут прописана, между прочим.
Игорь сидел на диване и разглядывал пульт.
— Мам, — сказал он.
— Пусть Кристинка с маленьким сюда переедет. В маленькую комнату. Мальчик и в зале на диване поспит, ему-то что. Он всё равно…
— Что «всё равно»? — спросила Марина.
— Марин, не придирайся к словам. Он же не насовсем у вас. Он государственный. За ним и жильё закреплено, ты сама говорила. Комната какая-то от матери. Вырастет — туда и пойдёт. А Кристинке идти некуда.
Марина села. Не потому, что не могла стоять, а потому, что с восьми утра была на ногах.
— Нина Петровна. Комната за ним действительно закреплена. Муниципальная, там его мать живёт, лишённая прав. Он там зарегистрирован, и это единственное, что у него на свете своё. Дай бог, он туда никогда не пойдёт. Но по бумагам — да, это его.
— Ну вот!
— И к вашей внучке это не имеет никакого отношения.
Свекровь поджала губы.
— Я, между прочим, собственница половины этой квартиры.
— Собственница, — согласилась Марина. — И прописаны здесь. А живёте у Оксаны шесть лет.
— Так я и долю свою перепишу. На Оксанку. Или на Кристинку с ребёночком. И посмотрим тогда, кто тут в зале спать будет.
Игорь встал и открыл дверь в маленькую комнату. Влада дома не было, он ушёл на шахматы. На столе лежала тетрадка, у стены стоял синий рюкзак, собранный к школе за три недели до первого сентября, потому что мальчик всё собирал заранее.
— Вот это его комната, мам. Он в ней четыре года живёт. Он в первую ночь до трёх не спал, боялся, что мы передумаем. Я на кухне сидел и слушал, как он не спит.
— Игорь, что ты…
— Долю переписывай кому хочешь. Хоть завтра. Только сюда никто не переедет.
Нина Петровна взялась за сумку.
— Значит, чужой ребёнок дороже родной внучки.
— Мам. А чей он, по-твоему?
— Чей-чей. Не наш.
— Не наш — это ты сейчас про себя сказала.
Свекровь в тот же вечер уехала обратно к дочери. И осталась там жить. Не звонила три недели, потом позвонила Игорю спросить про лекарство и о ссоре не вспомнила, будто её и не было. У них так было заведено: не мириться, а просто продолжать с удобного места.
Восемнадцатого августа Марина повела Влада в поликлинику — осмотр перед школой, справка в бассейн, всё как у людей.
В регистратуре сидела женщина, которая говорила громко, потому что за стеклом плохо слышно.
— Полис на кого?
— Кузнецов Владислав.
— А вы ему кто?
— Опекун.
— Тогда постановление давайте. Так, Соколова Марина Андреевна… а ребёнок Кузнецов. Мамочка, вы бы сразу говорили, я тут время трачу.
— Я говорю сразу, — сказала Марина.
Влад молчал до самого дома. Две остановки на автобусе и потом ещё двор. Марина не трогала — научилась не трогать.
Дома он снял кроссовки, поставил их ровно, носками к стене, и спросил, глядя куда-то в сторону вешалки:
— Мам, а я могу быть Соколов?
Марина стояла с пакетом. В пакете были яйца, и первая мысль у неё была — не разбить яйца.
— В смысле фамилию?
— Ну да. Как у вас. — И быстро, пока не передумал: — Просто везде спрашивают. В поликлинике, в лагере, в школе. Каждый раз объясняешь. Тебя мамочкой называют, а потом такие: «а вы ему кто». Мне просто надоело каждый раз.
— Влад.
— Если нельзя, то ладно. Я просто спросил.
Марина поставила пакет прямо на пол в коридоре и села на банкетку, чтобы быть с ним одного роста.
— Можно, — сказала она. — Только для этого не фамилию меняют. Для этого усыновляют.
— А это как?
— Это суд. Это долго. И это уже насовсем — без опеки, без проверок, без отчётов. Ты просто наш сын. И по бумагам тоже.
Он думал секунд десять.
— А деньги? — спросил Влад.
— Какие деньги?
— Ну которые вам за меня. Тётя Оксана говорила. Если усыновят, их же платить не будут?
Марина взяла его за плечи. Крепко, чтобы не вывернулся.
— Слушай внимательно. Один раз скажу. Выплаты опекуну прекращаются, это правда. Статус тоже снимается — значит, ни пособий, ни очереди на жильё от государства. А комната твоя остаётся, мы в опеке два раза спрашивали, второй раз с бумагой. Ты там прописан, усыновление это не отменяет.
— А зачем тогда?
— Затем, что ты спросил про фамилию.
Он кивнул. И вдруг ткнулся ей лбом в плечо — на секунду, коротко — и сразу отстранился, будто испугался, что перебрал.
— Я тетрадки подпишу пойду.
— Иди.
Вечером она рассказала Игорю. Он выслушал до конца, ни разу не перебив.
— Считать будем? — спросила Марина.
— Что считать?
— Восемнадцать тысяч в месяц. У нас рассрочка, Насте за квартиру помогаем, у тебя машина сыпется.
Игорь походил по кухне, открыл холодильник, закрыл, ничего не взяв.
— Марин.
— Что?
— Я четыре года слушал, как моя сестра при ребёнке спрашивает, сколько нам за него платят. И четыре года молчал, потому что «она же не со зла». — Он потёр лицо ладонью. — Я не хочу считать. Я хочу, чтобы этот вопрос стало нельзя задать. Ни ей, ни в регистратуре, ни в школе.
— Тогда тянуть без выплат.
— Значит, потянем. В сервисе по субботам всегда людей не хватает.
Марина посмотрела на мужа. Ей стало обидно до слёз — не на него, а на четыре года, за которые эти три слова можно было сказать сто раз.
— Игорь. Ты знаешь, что он тебя дядей зовёт?
— Знаю, — сказал Игорь. — Я не дурак, Марин. Я просто трус.
Документы в опеку они отнесли двадцать пятого августа. Опять папка, опять справки, опять медкомиссия, опять акт обследования жилищных условий, и опять женщина с планшетом, только другая и моложе, спрашивала, есть ли у ребёнка отдельное место для занятий.
— Есть, — сказала Марина. — Четыре года как есть.
Родне не сказали. Не назло — просто не сказали. Марина, если честно, боялась не скандала, а разговора: она заранее слышала, как Оксана скажет «а если он потом на квартиру начнёт претендовать», и заранее знала, что спокойно не ответит.
Узнали в сентябре. Кто-то из соседок увидел их в опеке, кто-то кому-то сказал.
— Вы что, с ума посходили? — позвонила Оксана вечером.
— Здравствуй.
— Марин, я серьёзно! Вам же платили! Ты сама сумму называла! И вы от неё отказываетесь? Ради чего?
— Мы не отказываемся. При усыновлении их просто не платят.
— Да я понимаю, что не платят! Я спрашиваю — зачем?!
Марина стояла на балконе. Внизу во дворе Влад с двумя пацанами гонял мяч и орал что-то про офсайд, хотя ворота были из двух рюкзаков.
— Оксан. Ты четыре года считала, что мы его ради денег держим.
— Я так не говорила.
— Говорила. При нём.
— Марин, ну…
— Деньги закончились. А он остался. — Марина помолчала. — Всё, я поняла, что ты хотела сказать. Кристине привет. Я ей коляску нашла нормальную, бывшую в употреблении, но почти новую, скину объявление.
— Скинь, — сказала Оксана после паузы. Голос у неё был другой. — Спасибо.
И положила трубку первой.
Суд был в конце ноября. В закрытом заседании, прокурор, представитель опеки, минут двадцать. Судья, женщина лет пятидесяти, усталая, спросила у Влада, согласен ли он, чтобы Марина Андреевна и Игорь Николаевич стали его мамой и папой.
— Они уже, — сказал Влад.
Судья посмотрела на него поверх очков и почему-то долго не могла найти нужную страницу.
Родню на суд не звали. Поставили перед фактом в декабре, между делом, когда Нина Петровна позвонила спросить рецепт печёночного торта.
— Значит, всё-таки усыновили.
— Усыновили.
— Ну и… — свекровь помолчала. — Ну и ладно. Фамилию хоть нашу дали?
— Нашу.
— Правильно. А то что это — Кузнецов какой-то.
Больше про это не говорили. Ни разу.
В декабре же Кристина родила девочку, назвали Софией. Оксана возится с внучкой, ходит с коляской по двору, здоровается первая. Про выплаты не спрашивает. Про кресло тоже — Влад теперь сидит в нём с ногами и с книжкой, а иногда там же и засыпает.
Последний отчёт по опеке Марина сдала, как положено, вместе с чеками. А коробку из-под обуви в феврале выбросила. Стояла над ведром, держала её в руках — четыре года всё-таки. Потом высыпала.
— Мам, ты чего? — спросил Влад из коридора. Шапка на затылке, один шнурок завязан, другой нет.
— Мусор разбираю. Шнурок завяжи.
— Пап, у меня перчатки где?
— В рукаве, — отозвался Игорь из комнаты. — Ты их вечно в рукав пихаешь.
Марина стояла к ним спиной и очень внимательно смотрела в окно, где ничего не было — двор, сугроб, чья-то машина под снегом. Ей нужно было секунд десять, чтобы лицо стало нормальное.
Дверь хлопнула. В квартире стало тихо.
Марина закрыла ведро крышкой и пошла ставить чайник.
Родительское требование 1