Турка зашипела. Я повернулась к плите – кофе пошёл шапкой через край, тёмная пена потекла на газовую решётку, шипя на огне. На столе пиликнул телефон. Уведомление от банка: «+240 000,00 ₽. Перевод от Т. С. ПЕТРОВНА».
Я выключила конфорку и взяла телефон. Перечитала.
Тамара Петровна за все эти годы ни разу не давала мне ни рубля. Даже на похоронах Андрюши в феврале двадцать первого – я сама нанимала кафе на поминки, сама покупала траурные ленты, сама закрывала счёт за венки. Свекровь тогда сидела за поминальным столом и ела рыбу под маринадом.
А сейчас – двести сорок тысяч.
Я набрала её номер.
– Олечка! Получила?
– Получила. Что это?
– Ну как «что». Я же тебе вчера в мессенджере писала. Твоя доля.
– Какая доля, Тамара Петровна?
Кашель в трубке. Сухой, прокуренный.
– Ну ты что, не помнишь? Игорь Степаныч даёт два миллиона четыреста. В среду в МФЦ оформляем. Ты только в полдень подойдёшь, подпишешь договор – и всё, спокойно.
Я открыла мессенджер. Прокрутила переписку. Последнее сообщение от свекрови – в марте, открытка с восьмым марта, скопированный стишок про «весну в душе». Никакого вчерашнего нет.
– Тамара Петровна. У меня от вас нет ничего после марта.
– Ну значит, не дошло. Связь сейчас сама знаешь какая. В общем, в среду к двенадцати, договор у нотариуса лежит, всё расписано.
Я опустилась на табуретку. На спинке висела Алёнина худи – забыла дочка, приезжала на прошлых выходных из Москвы. Худи пахла её шампунем, тем кокосовым, который я раньше покупала, а она продолжает.
– Тамара Петровна. У меня одна четвёртая. Доля Андрея, я её в наследство в двадцать первом оформляла. Если дача два четыреста, моя доля – шестьсот тысяч. Не двести сорок.
– Оль. Ну какие шестьсот. Ты ж там за пять лет от силы три раза была. Мы с Надькой всё лето пахали. Бетон возили, забор поправляли, верандочку вагонкой обшили. Из общих денег ремонт делали – тыщ четыреста ушло. Я и так тебе с большой души отрезала, чтоб на лечение хватило. Спасибо могла бы сказать.
Молчу. Смотрю на засохший кофейный обод на плите.
– Оль? Алло?
– Слышу.
– В общем, в среду к двенадцати. Игорь Степаныч уже паспорт сканировал.
Я положила трубку первой.
«С большой души отрезала». «На лечение хватит».
На лечение мне нужно семьсот двадцать тысяч. Иммунотерапия, шесть курсов по сто двадцать. Свекровь знает эту цифру с июня. Я ей сама её называла. На той самой даче.
Это было в начале июня. Я приехала в субботу с утра – не отдыхать, а поговорить. Алёна уже улетела в Москву, на работе у меня в IT-конторе пятидневка, удалёнка из дома. Отпросилась у руководителя на полдня и поехала на трассу М-7.
Свекровь была на участке. В резиновых сапогах, в платке-косынке, окучивала картошку. Надя – золовка, сестра покойного мужа – сидела на крыльце и грызла семечки. Её муж Сергей разгружал шифер из газели у ворот. Двое племянников Нади – Кирюша десяти лет и Машка четырнадцати – играли с серой соседской дворняжкой.
– Олечка! – свекровь распрямилась с кряхтением. – Ты чего без звонка? Я бы котлет настряпала.
– Я только на час. Поговорить.
Сели на крыльцо – оно было новое, светлое, ещё пахло лаком. Старое снесли прошлым летом. Я помню, как Андрей возмущался: «Мать, зачем сносить, оно ж крепкое». Андрей давно не возмущался. Андрей лежал на Арском.
– Тамара Петровна. Надя. У меня плохие новости. Опухоль в груди. Вторая стадия. Операция позади, теперь нужна иммунотерапия. Семьсот двадцать тысяч за курс.
Тишина пару секунд. Потом свекровь сказала:
– Ой, Олечка. Какой ужас. Ты держись.
– Тамара Петровна. У меня ипотека пятьдесят две тысячи в месяц. После операции я была три недели на больничном, премии не будет. Сама не вытяну. Хотела попросить вас как-то поучаствовать. Может, дачу продать? Моя доля – четверть, по нынешним ценам это бы помогло.
Свекровь посмотрела на Надю. Надя – на свекровь. У них всегда так – переглядка короткая, понятная им двоим. Я к ней привыкла.
– Оль, – сказала свекровь. – Дача же для внуков. Кирюша вон каждое лето тут, Машка скоро лагерь перерастёт – будет тоже здесь. Где они без дачи? В четырёх стенах в Зеленодольске?
– Тамара Петровна. У меня вторая стадия.
– Ну вот же квота есть, – вмешалась Надя. Бросила семечковую шелуху себе под ноги. – Ты в онкоцентр обращалась? Не плачься раньше времени, дадут квоту.
– Подавала. Ответ – «отказ в связи с превышением лимита бюджетных средств». Платно надо.
– У тебя ж зарплата хорошая, – Надя. – Подругам напиши, скиньтесь. Соберёшь.
Свекровь вздохнула. Положила руку мне на плечо. Рука была пыльная, в земле.
– Олечка. Дача-то при чём. Это память. Иван Сергеевич сам каждое брёвнышко выбирал.
Я встала. Сергей у ворот расстёгивал бортик газели – оттуда полетели мешки с цементом. Двадцать пять штук. По пятьсот рублей мешок – двенадцать с половиной тысяч. Я считала автоматически, глаза цеплялись за цифры.
– А цемент зачем? – спросила я.
– Веранду расширяем, – радостно сказала Надя. – Сергей сам делает. Из общих денег, в общую копилку.
Я кивнула и пошла к машине. У ворот, между двумя берёзами, висел старый Андрюшин гамак – брезентовый, с изодранным краем. Кирюша в нём раскачивался, надкусывая яблоко. Андрей этот гамак сам натягивал в две тысячи восемнадцатом, когда отец ещё был жив. Я подарила ему гамак на день рождения, в феврале. Он его всю зиму ждал.
Села в машину. На съезде с Высокогорской на М-7 запиликал телефон – звонила онколог из Республиканского, Светлана Юрьевна.
– Ольга Викторовна, по квоте отказ. Я ж говорила, что шансов мало. Подумайте про платный курс. Тянуть нельзя.
Я остановилась на обочине. Минут двадцать сидела с руками на руле и смотрела, как фуры идут по М-7 в сторону Москвы – одна за одной, гружёные. Потом поехала. Дома взяла потребительский в Альфа-банке. Двести тысяч под двадцать восемь процентов на три года. На первые два курса. Остальные четыре надо было где-то искать.
Я рассчитывала на дачу. Я честно рассчитывала.
Алёне я ничего не сказала. У неё своя жизнь в Москве, своя ипотечная двушка, свой ритм. Зачем дочери знать, что бабушка её отца отказала – в тот же день, когда Сергей купил двадцать пять мешков цемента в «общую копилку».
Я набрала свою подругу Лену – мы работаем в одной конторе, она юрист в нашем отделе.
– Лен. Срочно. Свекровь хочет, чтоб я подписала договор о продаже дачи в среду. У меня там одна четвёртая, по наследству. Они продают за два четыреста, мне предлагают двести сорок.
Лена молчала секунд пять. Потом:
– Оль. Двести сорок – это десять процентов от двух четырёхсот. Никакая не четверть. Это отступные, чтоб ты подписала.
– Я понимаю.
– Не подписывай. Без твоей подписи в МФЦ ничего не оформят – ты долевой собственник. Деньги верни им переводом обратно сегодня же, чтоб не было «согласилась-приняла-передумала». И поезжай на дачу, поставь свой замок. Долевой собственник имеет право доступа в помещение и может ставить свой замок – это не чужое имущество. Как они дальше между собой договорятся – их вопрос.
– Лен. Они скажут, что я бессовестная. Что свекрови восьмой десяток, что я с лечением деньги тяну.
– Оль. Они тебя сейчас обкрадывают на триста шестьдесят тысяч. Это половина твоего курса. Ты позволяешь им обокрасть себя на половину собственного лечения – из «бессовестности»? Объясни мне эту логику.
Я смолчала.
– Извини. Резко. Но тебе сорок восемь, ты не девочка.
Я положила трубку. Сделала возврат двухсот сорока тысяч свекрови с пометкой «возврат ошибочного перевода». Достала из ящика связку дачных ключей – большой овальный для калитки, маленький плоский для двери, ещё один для сарая. Все три на одной красной верёвочке, выцветшей от воды.
Алёнина худи всё ещё висела на стуле. Я её сняла, прижала к лицу. Пахло кокосом и чуть-чуть собакой – у Алёны в Москве той-терьер, шерсть везде. Я дышала через эту худи, как через маску, и думала: Алёне двадцать два, ей рано про мою опухоль. Я ещё годик потяну. Не скажу.
Утром я поехала на дачу.
Слесарь приехал к одиннадцати. Вадим, тридцать пять, фирма «Замки 24/7». Поменял две личинки – на калитке и на двери. Сорок минут работы, четыре с половиной тысячи. Расплатилась картой и приняла два новых ключа. Старые ключи Тамары Петровны и Нади остались висеть у каждой из них, но открывать теперь не открывали.
В двенадцать тридцать на участок въехала «Тойота Камри» соседа Игоря Степановича. Серебристая, с надписью-аппликацией на заднем стекле. Он вышел – высокий, сухой мужчина лет шестидесяти пяти. Со связкой ключей в руке.
– Здравствуйте. Я к Тамаре.
– Тамара здесь не появится. Я её невестка. Дача в долевой собственности, вы это знаете?
Игорь Степанович помолчал.
– Тамара мне сказала, что с долями всё утрясено. Я задаток отдал, миллион двести. В среду оформление.
– Не будет оформления. Я не подпишу. Возвращайте задаток, ищите другую дачу. Извините, что вас в это втянули.
Он смотрел на меня. Долго. Потом вздохнул.
– И этого мне Тамара не сказала. Ну, спасибо хоть, что вышли встретили.
Сел в машину и уехал.
Через сорок минут приехала Надя. Одна, без Сергея, без детей. Открыла калитку – не открылось. Стала колотить.
– Оля! Открывай! Что за хамство!
Я подошла к калитке.
– Надь. Замки поменяла. Имею право, как долевой собственник.
– Ты что, окончательно ёбнулась?! Мать с давлением в Девятой больнице, сделка послезавтра, Игорь миллион двести нам отдал – а ты тут в игры играешь?!
– Сделки не будет. Я Игоря Степановича развернула, он сейчас уехал. Деньги вернёте.
– Ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты у матери последнее отнимаешь!
– Я не отнимаю. Я не подписываю продажу за двести сорок при моей доле в шестьсот. Это не математика, Надь. Это арифметика. У вас с матерью три четвёртых, у меня одна. Считайте от двух четырёхсот.
– Это память, Оль! Это отцовская дача!
– Память не продают за два четыреста. Память не продают вообще. Вы продаёте, потому что Игорь Степаныч хорошую цену даёт. И это нормально. Только делите по-честному.
– Андрей бы плакал, видя тебя!
– Андрей в Арском. Уже почти пять лет. Не приплетай его.
Надя ударила в калитку кулаком. Потом сказала через щёлку, тихо, очень спокойно:
– Ты у нас в семье никто, Оля. Андрюши нет – ты никто. Поняла? Эта одна четвёртая – подачка от закона. По справедливости тебе вообще ничего не положено. Дача отцовская, нашей крови. Ты её только в восемнадцатом увидела. А мы тут с детства каждое лето.
Я слушала. Внутри – ничего. Удивительно ничего.
– Надь. У меня от Андрея – четверть в этой даче, и это не «подачка», это закон. Моя доля – шестьсот. Если ты уважаешь память – уважай и закон. До свидания.
Я ушла в дом. Захлопнула входную. Села на крыльце с внутренней стороны и долго слушала, как Надя бьётся в калитку и кричит. Потом она устала и уехала. Газель надсадно загудела по гравийке.
Через два дня Игорь Степанович позвонил с неизвестного номера. Я взяла.
– Ольга Викторовна, добрый день. Я с Тамарой Сергеевной утром поговорил. Готовы вам перевести шестьсот тысяч за вашу долю. По-честному. Деньги завтра у меня будут, в среду подъезжайте в МФЦ.
Голос усталый. Видно, ему уже мозг проели.
– Спасибо, Игорь Степанович. Приду.
– У Тамары давление, ей врач уколы колет. Не тяните долго.
В среду подписали. На карту перевели шестьсот тысяч. Дача – закрыта. Ключи я забрала с собой. Пусть лежат.
Курс иммунотерапии я начала через десять дней. Шесть капельниц. Деньги ушли быстрее, чем казалось – но я успела. Светлана Юрьевна сказала в декабре: ремиссия. Пока – ремиссия. Дальше наблюдаемся.
Алёне я позвонила в воскресенье после первой капельницы. Сказала всё сразу – опухоль, операция, иммунотерапия, ремиссия. Она минуту молчала. Потом сказала тихо:
– Мам. Ты серьёзно мне это сейчас сообщаешь?
– Серьёзно.
– Мам. Я бы прилетела.
– Поэтому и не говорила. У тебя работа, ипотека.
– Мам. Это не твоё право решать за меня. Это моё.
Я молчала.
– И ещё, мам. Сергей мне в августе писал, чтоб я с тобой поговорила, чтоб ты подписала за двести сорок. Я ему ответила, чтоб не лез в наши с мамой дела. Он меня в чёрный список сразу, ну и хорошо.
Я заплакала. Не от диагноза. От того, что Сергей пробовал меня дожать через дочь. И от того, что дочь – не дала.
Соседка по участку, Раиса Михайловна, через неделю встретила меня в «Пятёрочке» на Дементьева. Пенсионерка, лет семидесяти, в Казани живёт у дочери круглый год, дача только летняя. Подошла прямо у касс.
– Олька. Это правда, что ты Тамаре Петровне сделку поломала? У неё ж там криз был на нервах.
– Раиса Михайловна, добрый день. Сделка прошла. Дача продана.
– Ну да, прошла. Только цена на триста шестьдесят выше получилась. Тамара мне рассказала. Ты у больной с давлением выгрызла лишнее – чтоб себе в платную клинику. У свекрови!
Покраснел нос у Раисы Михайловны.
– Раиса Михайловна. Я долевой собственник. У меня была законная четверть. Мне честно её и заплатили.
– По закону, ага, всё по закону. А по-человечески? Свекрови семьдесят два недавно было – ты ей ни звонка не сделала! У неё гипертонический криз был от твоих этих замков. В платную палату клали.
– Раиса Михайловна. Свекровь моя весь июнь делала ремонт на общие деньги – из тех денег, четверть которых принадлежала мне. И спрашивать меня не стала. А когда я попросила помочь с лечением – сказали «возьми кредит, ты сильная». Вот после этого «возьми кредит» я и стала «жадная сволочь». Ну и хорошо. Зато живая.
Раиса Михайловна поджала губы.
– У тебя, Олька, сердца нет. И Андрюшу ты, видать, ни разу не вспомнила, гонишь старую под танк.
– Раиса Михайловна. Не лезьте в моё сердце, ладно? Вы ж не лекарь.
Я расплатилась за хлеб и кефир. Раиса Михайловна осталась у кассы – мне в спину что-то ещё кричала, но я уже не слышала. Кассирша молча пробила, женщина с коляской сзади посмотрела на меня и слегка кивнула. Я вышла.
Прошёл год.
Сентябрь двадцать шестого. Я в санатории под Альметьевском, по программе после онкологии. Скидка от ОМС, моя доплата – двадцать восемь тысяч за десять дней. Лежу на кушетке после грязевой ванны, в халате, читаю с телефона. Звонок – Надя.
Я смотрю на номер. У меня все они теперь под именами в записной книжке – «Свекровь Т.», «Надя (золовка)», «Серёга Надин». Не стираю. Удобнее – вижу, кто звонит, могу не брать.
Беру. Любопытно.
– Алло.
– Оль… Оль, ты не поверишь.
Голос Нади дрожит. Не злой, не возмущённый. Дрожащий.
– Слушаю, Надь.
– Мать Сергея… наша свекровь. Она нашу квартиру на Декабристов продала. Без нас. Мы с Серёжей в эту квартиру десять лет деньги вкладывали, ремонт, кафель, котёл новый. Формально она на свекрови была – она нам её «после смерти» обещала. А она вчера её продала. За шесть с половиной миллионов. Своей дочке от первого брака. Той, которая в Питере живёт.
– А вы об этом узнали как?
– Сергей пришёл туда инструменты забрать – а там бригада ремонтная. Свекровь говорит – «вы где жили, где и живёте». Мы не прописаны. У нас своя ипотечная двушка, а в той, на Декабристов, мы половину стоимости вложили за десять лет.
– Ясно.
– Оль. Ты ж знаешь, что делать. Ты ж тогда с мамой и со мной… ты ж всё пробила. Ты подскажи, а?
Пауза. Я смотрю на потолок – он белый, навесной, с чёрной точкой в углу. Видимо, муха или брак плитки.
– Надь. Если квартира оформлена на свекровь, и вы там не зарегистрированы – доли у вас юридически нет. Только в суде доказывать неосновательное обогащение через чеки и переписки. Это долго и дорого. Юриста хорошего наймите.
– Оль. У нас денег нет на юриста. Мы ж от той квартиры рассчитывали – Машку на платный профильный отдавать, у неё ЕГЭ через год…
– Надь. Это не моё дело. Извини. У меня через десять минут лечебная физкультура.
– Оль! Ну ты ж знаешь, как это – когда тебя кидает родная свекровь…
– Знаю. И ты теперь знаешь.
– Оль…
– Надь. Звони своей маме, Тамаре Петровне. Пусть она тебе подскажет, как поступать. У неё опыт.
Я положила трубку.
Никаких чувств. Совершенно никаких.
Я закрыла глаза и десять минут лежала на кушетке. Потом зашла санитарка – улыбчивая женщина в халате, лет шестидесяти. Сказала:
– Ольга Викторовна. На массаж пора.
Я встала. Пошла. По коридору пахло мятой и чем-то лекарственным. На стене – расписание процедур, на вечер 17.30 – «Концерт татарской народной музыки в актовом зале». Подумала: схожу. Никогда не слушала живьём татарскую музыку. Хороший повод.
Вечером, после концерта, мне пришло сообщение от Алёны: «Мам, как ты там? Я тебя люблю». Я ответила: «Хорошо. Песни поют красиво». Она написала: «Береги себя».
Я лежала в номере и думала про Надю. Про то, что год назад она ударила в калитку кулаком и сказала «ты у нас в семье никто». Сегодня звонит за советом.
Правильно я тогда сделала, что не подписала на двести сорок – пусть бабушка живёт спокойно, не было бы у неё криза, сидели бы все на даче с шашлыками? Или я была уже взрослая и уставшая и просто отказалась платить за свою же дозу химии своими же деньгами? И ещё – было ли это месть, когда я сейчас Наде не помогла, или я просто сказала ей правду – «иди в суд или живи как живёшь»? Я не знаю. Я правда хочу понять. Что вы скажете?
Дача стоит на Высокогорском уже больше года как чужая. Игорь Степанович, говорят, поставил баню с парилкой. Дрова рубит сам, в шапке-ушанке. Со спины – вылитый Андрей.
Снегурочка: история о том, как я покончила с ролью невестки идеальной свекрови и отомстила мужу