Тамара не успела разуться — из кухни сказали её имя, и она осталась стоять с пакетом в руке.
— Тамарка своё отходила. А Валерке ещё жить.
— Так она не даст, Зинаида Фёдоровна.
— Даст. Куда она денется.
Тамара переложила пакет из левой руки в правую. Пересчитала через целлофан коробки — четыре, как в списке. Потом села на табуретку у двери, стянула кроссовки за задники и пошла на кухню.
Мать сидела спиной к двери. Инга напротив, доедала макароны с сосиской, телефон лежал экраном вверх у солонки. На столе была та же клеёнка с вишнями, что и в прошлом году, и в позапрошлом: мать её протирала и переворачивала, когда одна сторона стиралась до белого.
— Мам, вот. Тот, который от давления, теперь в синей упаковке, аптекарша сказала — состав тот же.
— На холодильник поставь.
Тамара поставила. Опёрлась ладонью о столешницу, потому что стоять на правой уже было никак.
— Сядь, — сказала мать. — Разговор есть.
— Я слышала разговор.
Мать даже не обернулась.
— Ну и хорошо, что слышала. Меньше объяснять. Валерке дело подвернулось. Мойка на Луначарского, оборудование готовое, бокс арендованный. Человек уезжает, отдаёт всё разом. Шестьсот тысяч.
— И?
— Пятьсот у тебя. Сто я добавлю со своих.
Тамара выдвинула табуретку и села. Медленно, боком, как приучилась за последние года три.
— Откуда ты знаешь, сколько у меня?
— Ты сама сказала. В феврале, вот тут сидела и говорила — коплю, четвёртый год коплю.
— Я говорила, на что.
— Ой, Том. — Мать махнула рукой. — Все с ногами мучаются. У меня у самой выкручивает, я же не бегаю никуда.
Инга положила вилку.
— Тамар Витальна, а вам-то куда столько? Вы ж одна.
Тамара посмотрела на неё. Инга смотрела в солонку.
— Нет, — сказала Тамара.
Мать наконец повернулась.
— Что «нет»?
— Нет — это нет.
— Ты сама себя слышишь? Родному брату.
— Родной брат мне за одиннадцать лет ни рубля.
— А он тебе должен? Ты на месте сидишь, зарплата капает. Он крутится.
Инга взяла телефон, потыкала и развернула экраном к Тамаре. Там была таблица, набитая в заметках. Зарплата — сорок четыре. Коммуналка — пять двести. Продукты — двенадцать. Остаток — двадцать шесть восемьсот.
— Вот, — сказала Инга. — Мы посчитали. Вы себе за два года обратно накопите. Даже быстрее.
— Кто «мы»?
— Ну мы с Валерой.
— Вы мне за кухню не вернули. Я маме кухню в двадцать втором ставила, семьдесят восемь тысяч. Ты уже с ним жила.
Мать хлопнула ладонью по столу.
— Так ты матери ставила! Матери! Что ты мне это в лицо суёшь?
— Я не сую. Я объясняю, откуда берётся «мы вернём».
— Валерке жить негде, — сказала мать. — Они за съём двадцать две отдают.
— Он у тебя живёт полжизни то так, то эдак.
— А если я завтра умру?
— Тогда квартира пополам.
Мать замолчала. Не сразу — сначала открыла рот, потом закрыла. Инга переставила солонку на два сантиметра левее.
— Ну там видно будет, — сказала мать.
— Мам. Ты чего замолчала?
— Ничего я не замолчала. Убери лекарства, что они на виду стоят.
Тамара убрала. Обулась в прихожей сидя, придерживая правую ногу рукой под коленом. Мать вышла следом, встала над ней.
— Том. Ты подумай. У него неделя, потом человек другому отдаст.
— Я подумала.
— Ты ещё подумай.
До дома было четыре остановки и пятый этаж без лифта. Лестницу она проходила боком, приставным шагом, отдыхала на третьей площадке и на четвёртой. Сосед Витя с третьего однажды спросил, чего это она так ходит, и Тамара сказала — ступеньки высокие. С тех пор он ей дверь придерживал.
Дома она сняла кроссовки длинным рожком — купила его на рынке за двести восемьдесят рублей, ручка железная, с крючком на конце. Легла на диван и минут двадцать лежала на спине, вытянув ногу.
Потом достала из нижнего ящика папку с тесёмками. Договор с клиникой в Ярославле, подписан в марте, дата операции — второе июня. Чек на предоплату, сорок тысяч. Триста восемьдесят за всё вместе с суставом и палатой, пятьдесят пять на восстановление, и два месяца она не будет получать ничего, кроме больничного. На вкладе лежало четыреста девяносто.
В очередь по квоте она встала три года назад. Женщина в поликлинике сказала, что подойдёт года через два, может, через три, и посоветовала меньше ходить. Тамара тогда пришла домой и первый раз в жизни открыла отдельный счёт, куда переводила всё, что оставалось после пятого числа.
Телефон зазвонил в десять. Лиля.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Ты голос не делай нормальный, я слышу.
— Была у бабушки.
— И?
Тамара рассказала. Коротко, без интонаций, как в накладной.
— Мам, ты только не давай, — сказала Лиля. — Слышишь?
— Не дам.
— Помнишь, ты у неё восемьдесят просила?
Тамара помнила. Девятнадцатый год, фабрику схлопнули, её сократили, а по ипотеке оставалось платить ещё три года. Она попросила восемьдесят тысяч на три месяца, под запись, хоть под проценты. Мать сказала — нету у меня, Том, откуда у пенсионерки. Тамара пошла мыть подъезды по вечерам, два дома, семь тысяч в месяц. А через две недели Валера пригнал во двор серую «Гранту» с рук, за триста.
— Помню, — сказала Тамара.
— Мам, у меня есть шестьдесят. Возьми.
— У тебя ипотека и Ромка.
— Мам.
— Лиль, не начинай.
Помолчали.
— Ты бабушке про ногу говорила?
— Говорила.
— И что она?
— Что все с ногами мучаются.
В прачечной при гостинице на набережной Тамара работала седьмой год. Простыни, пододеяльники, полотенца, каландр гудит так, что разговаривать надо в самое ухо. К концу смены футболка была мокрая насквозь, а нога переставала быть ногой и становилась чем-то, что надо переставлять.
Валера пришёл во вторник прямо в цех, в уличной обуви.
— Тамар! Тамар, ну ты чего трубку не берёшь.
Люда, напарница, выключила подачу.
— Мужчина, сюда нельзя.
— Я на две минуты, я родной брат.
Тамара вышла с ним в коридор, к сушилкам.
— Тут такая тема, — начал Валера. — Ты не кипишуй, я всё придумал. Мы на тебя оформляем двадцать пять процентов. Официально. Ты, по факту, инвестор.
— Покажи договор аренды бокса.
— Гена завтра привезёт.
— Кто такой Гена?
— Партнёр. Нормальный мужик, я его сто лет знаю, он у меня в сервисе работал.
— Сколько ты его знаешь?
— Ну, полгода. Тамар, ну не мы такие, жизнь такая. Ты чего, мне не веришь?
— Не верю.
Валера отступил на шаг и сказал уже громче, так, что в цеху услышали:
— Ты одна как сыч сидишь, тебе эти деньги в гроб класть, что ли?
Тамара открыла ему дверь на лестницу.
— Иди, Валер.
Люда потом подошла, вытирая руки о фартук.
— Ёшкин кот, Тамар. Это правда брат?
— Правда.
— А чего он про твои деньги на весь цех орёт?
— Долгая история.
— Слушай. — Люда понизила голос. — У меня зять в Ярославле оперировался, колено. Ходит теперь как новый. Ты, если что, скажи. Мы с девчонками смены поделим.
Тамара кивнула и пошла к каландру.
Тётя Рая позвонила в субботу утром.
— Тамарочка, деточка, приезжай. Не по телефону.
Тётя Рая была старшая сестра матери, семьдесят девять лет, жила в частном секторе за вокзалом. В роду её слушались все, потому что она одна помнила, кто кому кем приходится и кто в каком году что кому не отдал.
На кухне у неё сидели мать и Инга. Значит, не разговор, а собрание.
— Садись, деточка. — Тётя Рая подвинула ей табурет. — Я тебе так скажу. Мать у тебя одна. Брат один. А деньги — они бумага. Сегодня есть, завтра нет.
— Тёть Рай, у меня деньги на операцию.
— На какую такую операцию?
— Сустав менять. Правая нога.
Тётя Рая поглядела на неё поверх головы, как на пятилетнюю.
— Ой, милая моя. Мне семьдесят девять, я к Люське на четвёртый этаж хожу и не жалуюсь. У нас в роду никто себя не жалел. Ты просто себя жалеешь, Тамара.
Тамара достала из сумки сложенный вчетверо лист и положила на стол. Заключение из областной, с печатью и подписью. Тётя Рая взяла, посмотрела секунды три, не надевая очков, и отодвинула.
— Бумажку тебе любой напишет.
— Тёть Рай.
— Я тебе так скажу: Москва слезам не верит. Мужику дело надо, а ты за копейку держишься.
Тамара повернулась к матери.
— Мам. Ты в четверг сказала — если умрёшь, там видно будет. Что значит «видно будет»?
Мать смотрела в стол. Инга смотрела в телефон.
Тётя Рая всплеснула руками.
— Ну а чего теперь скрывать-то! Зина в позапрошлом году на Валерку переписала. Дарственную сделала. Он же неустроенный, у него ни кола ни двора, а ты вон при своей квартире, при работе.
Стало слышно, как капает из крана.
— В двадцать четвёртом? — спросила Тамара.
— В августе, — сказала мать.
— Я в двадцать четвёртом в этой квартире трубы меняла. Сорок шесть тысяч. И счётчики ставила.
— Так ты матери делала, а не квартире.
— Мам. Одиннадцать лет. Каждое пятое число.
Мать подняла голову.
— И что теперь? Медаль тебе повесить? Ты дочь. Так положено.
— А Валере не положено?
— Валера мужчина.
Тётя Рая закивала, довольная, что нашлось объяснение.
Мать помолчала и сказала ровно, будто заранее заготовленное:
— Значит, так. Не дашь — я к Валере с Ингой перееду. Квартиру они продадут, и я с ними в Тутаев. И ты меня больше не увидишь. Приедешь потом на кладбище, поговоришь.
Тамара взяла со стола свой листок. Сложила вчетверо, по прежним сгибам, убрала в сумку. Встала, придерживаясь за спинку.
— Спасибо за приглашение, тёть Рай.
— Ты куда? Мы не договорили.
— Договорили.
В автобусе она вспомнила, как год назад соседка Валентина с четвёртого сказала ей в подъезде: «Том, а мать твоя чего к нотариусу с Валеркой ездила?» — и она отмахнулась. Не переспросила. Не захотела спрашивать.
Вечером пришло сообщение от Инги. Длинное, набранное без единой ошибки, — видно, что писала не с ходу.
«Тамара Витальевна, здравствуйте. Доводим до вашего сведения, что в связи с вашим отказом семья вынуждена изыскивать средства самостоятельно. Зинаида Фёдоровна оформляет кредит на своё имя. Всю дальнейшую ответственность за состояние её здоровья вы принимаете на себя».
Тамара прочитала два раза. Второй раз — чтобы запомнить, как это составлено.
Отвечать не стала. В понедельник после смены пошла в банк и написала заявление на выписку по счёту за одиннадцать лет. Женщина за стеклом переспросила, точно ли за одиннадцать, обычно просят за три.
— За одиннадцать, — сказала Тамара.
Забрала в пятницу. Пачка листов толщиной с палец. Дома села за стол, взяла жёлтый маркер, который Лиля забыла ещё в позапрошлом году, и повела им по строчкам. Перевод Зинаиде Фёдоровне Е. Перевод Зинаиде Фёдоровне Е. Пятого числа, пятого, пятого. Сначала по три тысячи. Потом по пять. Последние четыре года по восемь. Аптека на Крестовой. Магазин сантехники. Мебельный — семьдесят восемь тысяч, кухня.
Считала на калькуляторе в телефоне. Потом пересчитала второй раз, потому что не поверила.
Девятьсот шестьдесят четыре тысячи восемьсот.
И это только то, что шло с карты.
В субботу она приехала к матери, положила пачку на клеёнку и пошла обуваться.
— Это что? — крикнула мать из кухни.
Тамара застегнула кроссовки, выпрямилась и закрыла за собой дверь.
Вторую пачку опустила в почтовый ящик тёте Рае. Звонить не стала.
Мать позвонила в тот же вечер.
— Ты меня попрекать вздумала?
— Я тебе ни слова не сказала.
— Вот именно, что не сказала! Лучше бы наорала, как человек!
Второго июня в семь утра её увезли на каталке, и последнее, что она видела в коридоре, — Лилю в синей одноразовой шапочке, надетой задом наперёд.
Лиля приехала из Череповца на четыре дня, Ромку оставила мужу. Сидела в палате, чистила яблоки и рассказывала, что у них в подъезде поставили новую дверь, а домофон работает через раз.
Соседкой по палате была Нелли Борисовна, шестьдесят восемь, из Гаврилов-Яма. Её оперировали за день до Тамары, и она уже вставала.
— Первые сутки терпи, — говорила она. — На вторые дадут ходунки, и начнёшь заново учиться. Как маленькая.
Так и вышло. На второй день Тамара прошла шесть метров до двери и обратно и села на кровать мокрая насквозь.
От Люды пришло: «Тамар, смены твои закрыли до конца месяца, девчонки поделили. Не думай про работу».
Мать позвонила один раз, на пятый день.
— Том, ты где? Я к тебе приходила, у тебя закрыто, соседка говорит — не видела.
— Я в Ярославле.
— Чего ты там забыла?
— Лежу.
— Ну лежи.
И положила трубку.
Лиля в тот вечер долго сидела на банкетке в коридоре и молчала, а потом спросила:
— Мам. А если бы ты дала двести? Не пятьсот, а двести.
— Тогда я сейчас лежала бы дома и ждала осени. Или следующей осени.
— А бабушка была бы без кредита.
— Была бы.
Тамара больше ничего не сказала. Лиля тоже.
Выписали двенадцатого. Костыли, потом трость. Дома первую неделю она спала на диване, потому что до кровати надо было обходить стол.
Тётя Рая позвонила в июле, в обед.
— Тамара. Ты мне выписку присылала?
— Я не присылала. Я в ящик положила.
— Я почему звоню. Зина мне в двадцать четвёртом сказала, что квартиру напополам оформит. Что вы с Валеркой поровну. Я сама её к нотариусу везла, я в машине сидела и ждала.
Тамара молчала.
— Она мне соврала, — сказала тётя Рая. — Мне. В восемьдесят лет.
— Тёть Рай, вам семьдесят девять.
— Не перебивай. — Тётя Рая помолчала. — Я тебе так скажу: всё равно ты неправа. Мать есть мать. Но чтобы мне в глаза врать — этого я не понимаю.
Мать позвонила пятого августа. Тамара как раз делала упражнения, которые показали в клинике: лёжа, тянуть носок на себя, двадцать раз, три подхода.
— Тома. — Голос был чужой. — Тома, Гены нету.
— Какого Гены?
— Валеркиного. Он бокс на себя переоформил. Оборудование не привёз. Телефон выключен, соседи говорят — в Иваново уехал.
— Расписка есть?
— Какая расписка, они же по-людски.
Тамара опустила ногу на диван.
— Сколько отдали?
— Пятьсот пятьдесят. Гена сказал, если сразу и наличными — скинет полтинник. Триста моих, которые на книжке лежали, на похороны. И двести пятьдесят я взяла.
— Где взяла?
— В банке. На два года. Четырнадцать триста каждый месяц.
Пенсия у матери была двадцать четыре восемьсот. За коммуналку в двушке уходило шесть с лишним.
— Валера сказал, платить будет, — сказала мать. — Два раза заплатил и всё. У него сейчас тоже нету, он же тоже пострадал.
Тамара молчала.
— Том. Ты мне будешь помогать?
— Лекарства буду покупать. Как покупала.
— А деньгами?
— Нет.
— Тома!
— Нет, мам.
Двадцать девятого августа она возвращалась из поликлиники. Трость брала с собой на улицу, но опиралась уже больше по привычке, чем по надобности.
У подъезда на скамейке сидела мать. У бордюра стояла серая «Гранта», та самая, девятнадцатого года покупки, теперь с помятым задним крылом. Валера топтался рядом и щёлкал брелоком.
— Тамар, — сказал он. — Ну ты чего. Мать на улице второй час сидит.
— Она сидит по своей воле. Дом её в двух остановках.
— У неё кредит.
— Кредит на кого оформлен?
— Ну а на кого.
— Значит, ей и платить.
— Слушай сюда. — Валера подошёл ближе. — Есть вариант. Ты берёшь на себя двести пятьдесят, у тебя работа белая, тебе дадут под нормальный процент. Мамкин гасим, у неё пенсия развязывается. Ты же не чужая.
— Нет.
— Ты нам жизнь сломала, вот что. Дала бы по-человечески — мойка бы сейчас работала.
— Я тебе на «Гранту» триста тысяч не давала. Это мама дала. Тогда же, когда мне восемьдесят не нашла.
— Опять двадцать пять.
Мать поднялась со скамейки, придерживаясь за спинку.
— Дочка. Пусти меня к себе. Он квартиру продаёт, я объявление видела, соседка показала.
— Ты там прописана. Выселять он тебя будет через суд, и суд ещё оставит тебе срок пожить, раз идти некуда. Год, а то и полтора.
— Тамарочка.
— И покупателя он с прописанной матерью будет искать полгода. И скинет тысяч восемьсот.
— Ты пусти меня, — сказала мать. — Я тихая.
— У меня однокомнатная, мам. Одна комната. Мы там вдвоём не поместимся.
— Поместимся.
Тамара переложила трость в левую руку.
— И я не хочу.
Мать заморгала.
— Ты своё-то уже отходила, тебе теперь всё равно, а я — я живая ещё!
— Вот это ты в апреле сказала. За стенкой. Я в прихожей стояла с твоими лекарствами.
Мать закрыла рот.
Тамара пошла к подъезду. Три ступеньки крыльца — она поднялась по одной на каждую, не берясь за поручень. Валера машинально придержал дверь, и они оба остались стоять внизу, в проёме.
— Ты чего, без палки уже? — спросил он.
— С палкой. Просто не опираюсь.
Первый пролёт прошла. Второй прошла. На третьей площадке всегда останавливалась — не остановилась.
— Тамара! — крикнула мать снизу.
Тамара не обернулась. Дошла до пятого, достала ключи, открыла.
Лиля позвонила в девятом часу.
— Мам, мне бабушка звонила.
— Знаю.
— Плакала.
— Знаю.
— Мам, она два часа на скамейке сидела.
— Сидела.
— Ты ей позвонишь?
— Нет.
— Совсем?
— В среду отвезу лекарства. Оставлю у Валентины с четвёртого.
— Мам, ну она старая.
— Я знаю, Лиль.
В трубке гремела посуда и кто-то маленький требовал, чтобы его подняли.
— Ром, иди сюда. Скажи бабе Томе привет.
— Привет, баб Том! А ты правда бегаешь?
— Не бегаю. Хожу.
— А на горку залезешь?
— Залезу.
— А когда приедешь?
— В октябре приеду.
Тамара положила телефон экраном вниз. Достала из-под ванны таз, набрала воды, кинула тряпку.
Опустилась в прихожей на колени — сначала на левое, придерживаясь за тумбочку, потом на правое, медленно, но сама. Под вешалкой, в углу за плинтусом, лежала серая свалявшаяся пыль; она туда не доставала года четыре. Тряпка пошла тяжело, пыль скаталась в валик и прилипла к пальцам. Тамара сполоснула тряпку, отжала и прошла второй раз, до самого угла.
Потом поднялась, взяла с тумбочки длинный рожок для обуви, отнесла его в кладовку и задвинула за коробки с банками.
Манипулятор