— Лен, я все отдам! Вот закрою больничный, выйду на работу — я каждую копейку тебе возмещу, за еду, за все!
Мы же семья, Лен, я этого век не забуду! Ты для меня теперь больше чем сестра, честно!
Андрею уже звонила, сказала, какая у него золотая жена…
Миска с кашей остывала уже минут двадцать. На поверхности образовалась глянцевая, чуть сморщенная пленка, к которой даже прикасаться ложкой было противно, не то что кормить ребенка.
Годовалый Темка испуганно захныкал, шлепнув ладошкой по столику кормительного стульчика — овсяная жижа брызнула на кухонный фартук.
— Дань, не трогай куртку, она опять упадет! — крикнула она в коридор, пытаясь плечом удержать у уха телефон. Голос сорвался на сип – связки явно не выдерживали жизни с двумя маленькими детьми.
Пятилетний Данька с грохотом промчался мимо кухни, увлеченно изображая истребитель. Кажется, где-то в зале только что упала сушилка для белья. Опять.
— Лена, ты меня слышишь? — в динамике шуршало, голос Андрея пробивался сквозь помехи северной связи, но каждая его интонация ранила с точностью хирургического скальпеля. — Надя в больнице. Понимаешь?
Ее на скорой увезли, подозрение на аппендицит с осложнениями, там вроде операция намечается, а потом пока больница, пока восстановление… Она плачет, Лен.
Лена закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному фасаду кухонного гарнитура. В висках стучала тяжелая, тупая боль. Надя. Больница. Близнецы.
Мозг, высушенный хроническим недосыпом, откашливал цифры с задержкой: годовалый Темка, пятилетний Данька… и двое трехлеток. Четверо детей. Самой старшей «няньке» — пять лет.
— Андрей… — тяжело выдохнула она, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок. — Андрей, постой. Ты понимаешь, о чем ты просишь?
Я с двумя едва доживаю до вечера. Данька бегает, за Темкой только глаз да глаз, чтобы не заполз куда-то не туда, у него зубы лезут, он орет ночами!
Я спала сегодня… часа три? Суммарно!
— Лен, ну а кому еще? — голос мужа изменился.
В нем появились те самые собранные, жесткие нотки человека, который считает, что перед лицом общей проблемы нужно просто «встать и делать».
— Ты же знаешь нашу ситуацию. С родителями мы не общаемся, там чуть что – за.ой, их к детям на километр подпускать нельзя.
Няня на двоих трехлеток на месяц — это неподъемные деньги, у нас их просто нет! Я все до копейки вам отправляю, сам тут на дошираках сижу.
«Я знаю», — мысленно отозвалась Лена. И это «знаю» душило сильнее всего.
Андрей не был эго..истом. Он действительно вкалывал по двенадцать часов на морозе, уб..вал суставы, присылал деньги до рубля, не гулял и искренне любил семью.
Но он был там. За тысячи километров. В мужском общежитии, где после смены можно было просто лечь на кровать, закрыть глаза и уснуть в тишине.
Он не понимал, что такое четверо детей в двухкомнатной квартире, когда ты одна.
— Это всего на месяц, Лен. Пока Надю не выпишут и она немного не отойдет. Ну мы же семья!
Если мы не поможем, детей в приют временно отдавать? Ты этого хочешь?
«Семья. Мы же семья».
Это были идеальные, небитые козыри. Против них не было защитных карт. Отказать — означало расписаться в собственной черствости, бросить родную кр..вь, стать для мужа женщиной, которая отказала в помощи его заболевшей сестре.
Принять — подписать себе приговор на тридцать дней а.да, где не будет ни секунды сна, тишины или просто возможности сходить в душ без чьего-то плача за дверью.
Лена смотрела на капли овсянки на обоях. Внутри разрасталась тихая, глухая безысходность.
Выбора ей на самом деле не дали — его просто красиво упаковали в формулировку «ну мы же должны оставаться людьми».
— Когда… когда их привезут? — тихо спросила она, слушая, как в зале Данька со смехом разбрасывает свежевыглаженные вещи.
В трубке раздался тяжелый, облегченный вдох Андрея:
— Спасибо, родная. Я знал, что на тебя можно положиться. Их сосед привезет через два часа.
Тридцать дней слились в один бесконечный, липкий, шумный кошмар, в котором дни недели определялись не по календарю, а по степени истощения.
Сначала был плач. Близнецы — Варя и Гриша — не просто скучали по маме, они переживали настоящий детский апокалипсис.
Напуганные, трехлетние, вырванные из привычного дома, они первые десять дней не засыпали без истерик.
Стоило Варе завыть от тоски, как ее тут же подхватывал Гриша. На этот дуэт мгновенно откликался годовалый Темка, у которого резались зубы и поэтому для «поорать» использовался любой повод.
А пятилетний Данька, лишенный даже малейшей доли маминого внимания, начинал нарочно устраивать бунт: разливал суп, ломал чужие башни из кубиков и орал, что его никто не любит.
Лена существовала в режиме заведенного робота. Еда варилась в ведерных объемах, но сама она за весь месяц ни разу не поела сидя — только стоя у раковины, доедая холодные огрызки сырников за детьми.
Чистые колготки закончились на третий день, влажные салфетки покупались коробками, а пол на кухне покрылся вечным слоем липких крошек, которые не было смысла подметать, потому что через пять минут высыпалась новая сушка.
Но страшнее всего была ночь. Когда «квартет» наконец укладывался — минут на сорок, — Лена ложилась на диван прямо в одежде, не в силах даже дойти до душа.
Ноги гудели так, будто она прошла марафон с рюкзаком, набитым кирпичами. А потом кто-то просыпался. И все начиналось по новой.
К тридцатому дню Лена перестала чувствовать эмоции. Остались только инстинкты и глухая, вибрирующая тоска.
Звонок в дверь прозвучал в три часа дня.
Лена даже не вздрогнула — нервная система просто отказалась выдавать реакцию.
Она стояла у плиты с половником в руке, механически помешивая остывающий манный кисель.
Из зала доносился привычный гул: Гриша сцепился с Данькой из-за машинки, Варя громко рыдала, потому что у нее развалилась пластилиновая собачка, а Темка размазывал кисель по своему лбу, сидя в стульчике.
На пороге стояла Надя. Бледная после операции, чуть похудевшая, но абсолютно свободная, чистая и пахнущая свежим воздухом, духами и нормальной, взрослой жизнью.
При виде детей и Лены золовка всплеснула руками. Из ее глаз мгновенно брызнули слезы.
— Ленка… Боже мой, Ленка! — Надя бросилась ей на шею, едва не выбив половник из рук. — Ты моя спасительница! Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна!
Я в больнице только о вас и думала, плакала каждую ночь…
Лена стояла как манекен. Обнимать Надю в ответ не было сил — руки казались налитыми свинцом.
— Мама! — Варя и Гриша, услышав знакомый голос, выскочили в коридор.
Следующие двадцать минут превратились в суматошную сцену воссоединения.
Надя плакала, целовала детей, бесконечно извинялась за разгром, который близнецы успели учинить даже в прихожей, и засыпала Лену благодарностями.
— Лен, я все отдам! Вот закрою больничный, выйду на работу — я каждую копейку тебе возмещу, за еду, за все!
Мы же семья, Лен, я этого век не забуду! Ты для меня теперь больше чем сестра, честно!
Андрею уже звонила, сказала, какая у него золотая жена…
Я твой должник до конца жизни!
— Да ладно… — выдавила из себя Лена. Голос звучал чужой, треснувший, как сухая ветка. — Главное, что ты поправилась. Собирай их.
Она помогала надевать на близнецов куртки и сапоги. Пальцы с трудом попадали в пуговицы. В голове стоял сплошной белый шум.
— Мы пошли! Ленчик, я на связи, вечером наберу! Спасибо, родная, спасибо! — Надя еще раз крепко сжала ее плечо, подхватила сумки, за руку взяла детей и наконец шагнула на лестничную площадку.
Дверь за ними закрылась. Щелкнул замок.
Пылкие клятвы скоро забудутся…
— По закону у тебя ноль, — брат потребовал от сестры отказаться от квартиры, в которой она жила 10 лет