— Пять лет, Оля. Пять лет я в вагончике при минус сорок жил, чтобы вы тут ели. И ни один из них мне руки не подал.
Ольга поставила салатницу на середину стола.
Воскресенье, кухня в их двушке в Кузьминках. За столом, кроме неё, шестеро: Виктор, приехавший насовсем в четверг, его сестра Люся с мужем Толиком из Тулы, Артём, Соня и соседка с площадки Тамара Ивановна — та пришла со своей банкой огурцов и поставила её рядом с салатом, чтоб не пустой сидеть.
— Витенька, ты худой-то какой, — сказала Люся. — Одни глаза.
— А чего им толстеть, — Виктор смотрел на Ольгу. — Тут за меня никто не переживал.
Ольга нарезала хлеб. Молча.
— Кондей на восемнадцать поставь, — распорядился Виктор. — Духота, дышать нечем.
— Он не работает с пятницы.
— Как это не работает? Мой кондей, я его шесть лет назад ставил.
— Не работает, — повторила Ольга. — Мастер приедет к двум.
Хозяин вернулся и первым делом начал наводить порядок в том, чего не покупал.
Виктор оглядел кухню, как приёмщик объект. Постучал по фасаду шкафа. Подёргал дверцу.
— Стол зачем к окну переставили? У нас всегда у стены стоял.
— Так удобнее.
— Кому удобнее? Тут я вообще-то тоже живу.
— Теперь да, — сказала Ольга.
Виктор поставил рюмку. Не выпил.
— И полотенце это убери. Серое уже. У матери в доме всегда белые висели.
— Оно рабочее.
— Мне не важно, рабочее. Новые купи.
— Купи, — сказала Ольга.
— Оля, ну правда, — вставила Люся. — Мужчина с дороги. Ему хочется, чтоб дом был дом.
— И с дежурств своих ночных уходи, — добавил Виктор. — Я приехал, хватит бегать.
— Платёж в двадцатых числах.
— Разберусь.
— Хорошо.
— Артём. Встань, отцу налей.
Артём не оторвался от телефона. Ему девятнадцать, второй курс на платном и курьерская смена четыре раза в неделю.
— Я не пью, пап. И у меня смена в четыре.
— Я не спросил, пьёшь ты или нет. Я сказал: налей отцу.
— Мам, где мои кроссовки чёрные? — спросил Артём.
Виктор медленно повернулся к Ольге.
— Видишь? Вот. Вот твоё воспитание. Отец с ним разговаривает, а он мать про кроссовки.
— Витенька правильно говорит, — вставила Люся, поправляя торт на блюде. На ленте болтался неоторванный ценник — 319. — В нашей семье отца слушали с одного слова. Мама, бывало, только глянет.
Соня сидела с одним наушником в ухе и ковыряла салат. Виктор дотянулся и вынул наушник у неё из уха.
— С отцом за столом сидишь.
— Пап, я музыку слушаю, а не тебя не слушаю.
— Пятнадцать лет, а разговаривает как таксистка.
Соня закашлялась. Сухо, коротко, три раза. Ольга знала этот кашель на слух. Ингалятор лежал в прихожей, в кармане куртки, второй — у неё в сумке.
— Соня, иди в комнату, там прохладнее, — сказала Ольга.
— Сядь, — сказал Виктор. — Она у тебя вообще ничего не делает. Хлеба нарезать не может, мать бегает.
— Я нарезала.
— А она должна. Пятнадцать лет — я в её годы уже картошку копал.
Соня встала и ушла. Виктор проводил её взглядом и покачал головой.
— Оль, ну ты объясни мне как человек. Я уезжал — они какие были? Артёмка за мной в гараж хвостом ходил. Сонька провожать бежала. А теперь? Пять лет — и я в собственном доме чужой.
Пять лет. Уезжал он на один сезон. Так и сказал тогда: один сезон, восемь месяцев, закрою ипотеку и вернусь. Потом сезон стал годом. Потом «Оль, мне тут разряд дают». Потом мама заболела, и вахту стало нельзя терять уже совсем.
— Ты уезжал на восемь месяцев, — сказала Ольга.
— И что?
— Ничего. Просто восемь месяцев и пять лет — разные цифры.
— Так я не в Сочи был! — Виктор хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула вилка Толика. — Я вам деньги присылал! Каждый месяц! Я вас содержал, а ты мне тут восемь месяцев считаешь.
— Сорок тысяч, — сказала Ольга.
— Что?
— Ты присылал сорок. Платёж по ипотеке — пятьдесят восемь четыреста.
Стало тихо на одну секунду. Толик очень внимательно занялся огурцом из банки Тамары Ивановны.
— Ну началось, — Люся отодвинула чашку. — Оля, ну как тебе не стыдно. Мужик здоровье на Ямале оставил, у него спина, у него слух, а ты ему платёжки в лицо.
— Я не в лицо. Я вслух.
— Витенька последнее вам отдавал! — Люся повысила голос впервые за обед. — Он мне звонил, я знаю. Он себе на сапоги не брал, всё в Москву гнал.
Виктор кивнул. Ему нравилось, как сестра рассказывает его жизнь.
— И маму на тебя оставил, потому что доверял, — добавила Люся. — Мы тебе как своей доверяли, Оля.
Валентина Егоровна пролежала у них в маленькой комнате год и семь месяцев. После второго инсульта она не говорила и не поворачивалась. Ольга работала в клинике на двух сменах, приходила в девять вечера и стирала. Люся приезжала из Тулы дважды: на Новый год и на девять дней.
— Доверяли, — сказала Ольга.
— А как же. И Витенька всё оплачивал, я знаю. Он и кухню вам поставил, вот эту. И Артёмке ноутбук. Хороший, дорогой.
— Ноут мама брала, — сказал Артём, не поднимая головы. — В рассрочку. Я двадцать четыре сам доплатил с курьерки.
Люся посмотрела на брата. Брат смотрел в салат.
Телефон Виктора зазвонил на клеёнке. Он ткнул в экран, и кухню залил чужой громкий голос: после пяти лет на компрессорах Виктор слышал плохо и всех слушал на громкой.
— Витёк! Ты чего трубку не берёшь? — орал Серёга. — Слушай, я тебе «Крету» скинул, шестнадцатый год, там пробег смешной. Ты ж говорил, миллион шестьсот лежит. Бери, пока не ушла!
Виктор накрыл телефон рукой. Поздно — телефон продолжал орать под ладонью.
— Витёк, ты там?
— Я перезвоню.
Он положил трубку экраном вниз.
Тамара Ивановна медленно опустила огурец обратно в свою банку.
— Миллион шестьсот, — сказала Ольга.
— Это мои деньги. Кровные. Заработанные.
— Я не спорю.
— Не смей мне тут! — он повысил голос, и в голосе прорезалось то самое, страдальческое, которым он говорил все пять лет в редких голосовых. — Я себе на старость откладывал! Я один, понимаешь, один в бытовке, где вода в кружке к утру замерзала! А тут — вот это вот всё! Кухня, кондиционеры! Я эти твои платёжки… я вам сорок тысяч каждый месяц! Вы что, на них жили, что ли?!
Осёкся.
Но за столом уже все услышали. Люся моргнула.
— А на что жили-то, Оль? — спросила Тамара Ивановна тихо.
— Ипотека пятьдесят восемь четыреста. Продукты, коммуналка, Соне ингаляторы, у неё две тысячи двести в месяц только базисный. Маме памперсы — шесть пачек, по тысяче четыреста. Плюс лекарства. У меня девяносто две в клинике и дежурства.
— Ты хочешь сказать, я вас не содержал?
— Я хочу сказать, сколько чего стоило.
Виктор встал. Табурет проехал по линолеуму.
— Знаешь, что я тебе скажу? Дело даже не в деньгах! — он говорил громко, на всю кухню, на всех сразу, чтоб слышала и сестра, и соседка. — Я пять лет вкалывал, а ты мне детей испортила! Я приехал — а тут никто не встал! Ни здрасьте, ни спасибо, ни отца в дом впустить! Мать моя жива была бы — она бы тебе сказала, как детей растят! Я деньги гнал, а ты чем занималась?! На сменах своих сидела, а дети сами по себе росли!
— На сменах, — повторила Ольга.
— На сменах! Тебе работа дороже была! Мать моя при тебе загнулась, пока ты по своим сменам бегала!
Ольга положила ложку на стол. И секунду ничего не говорила.
— Загнулась, — сказала она потом. — Год и семь месяцев. Я её переворачивала каждые два часа. У неё до последнего не было ни одного пролежня, Витя. Спроси у любого, кто её видел.
— Ой, Оля, не надо, — Люся замахала рукой. — Мама на всё божья воля. Витя ей и памятник поставил, красивый, гранит. Он последнее отдал, я знаю.
— Витенька твой памятник не ставил, — сказала Тамара Ивановна.
Люся повернулась к ней всем корпусом.
— Простите?
— Не ставил. — Тамара Ивановна вытерла руки о полотенце, которое сама принесла. — Оля у меня двадцать тысяч в долг брала на памятник, до зарплаты. Шестьдесят восемь он стоил. А похороны она в кредит взяла, сто двадцать, я с ней в банк ходила, потому что она после ночной была, её шатало.
— Витя? — сказала Люся.
Виктор молчал.
— Витя, ты мне говорил, что маму сам похоронил.
— Я денег прислал.
— Сколько? — спросила Люся.
Он не ответил.
— Тридцать тысяч, — сказала Ольга. — Двадцать шестого февраля. Хочешь, покажу.
В прихожей позвонили.
Ольга вышла и вернулась с Николаем Степановичем — он в этом доме половине подъезда ставил технику, работал в шлёпанцах и всегда сначала мыл руки.
— Здрасьте всем. Ольга Николаевна, я к вашему пациенту. Который в зале?
— На кухне. Вот этот.
Мастер поставил стремянку, встал, снял крышку. Пощёлкал.
— Дренаж забился, и с фреоном беда. Аппарату года два всего, рано ему.
— Шесть, — сказал Виктор. — Я его ставил.
Николай Степанович обернулся сверху, с той спокойной интонацией, с какой люди сообщают время.
— Дак это я его ставил. В июне позапрошлого. Сорок две с установкой, Ольга Николаевна карточкой платила, я ей чеки в пакетик сложил, у нас гарантия три года. — Он подумал. — И кухню вашу я собирал, в позапрошлом августе, там рассрочка была на двадцать четыре месяца, она мне ещё говорила, что до сентября платит.
— Спасибо, Николай Степанович, — сказала Ольга.
— Дак я правду говорю. Чего.
Он полез в кондиционер дальше. Больше его в этом разговоре не было — он просто работал.
Люся отложила лопатку для торта.
— Витя. А ты мне что рассказывал? Ты мне рассказывал, что вы тут на твои и кухню, и ремонт.
— Люсь, отстань.
— Нет уж, теперь я спрошу. Ты мне в марте плакался, что тебе на билет не хватает. У тебя миллион шестьсот лежал, а мне в трубку — «Люсёк, я на всё последнее».
— Люсь, ну ребят, — заговорил Толик. — Ну хватит, а. Ну люди же за столом. Ну сели поесть.
Толик за весь обед сказал первую фразу и сразу выбрал самый надёжный способ выйти из семейного разговора.
— Я пойду сигналку проверю. Что-то мне померещилось.
И ушёл. С ключами и с сигаретой.
Ольга взяла телефон. Открыла переписку — она её не удаляла, потому что там были расписания приёма лекарств.
— Витя. Читать буду я или ты?
— Ничего не надо читать.
— Двадцать девятое января. Твоё сообщение.
Она развернула экран к Люсе. Люся надела очки и прочитала вслух, медленно, как читают чужие анализы:
— «Оль, ты там с мамой сама как-нибудь. Мне срываться нельзя, я вахту потеряю, а тут выгодно очень. И не пиши мне в смену, если что с Сонькой, я всё равно ответить не могу, только настроение. Как разгребёшь, скинь сообщением.»
Пауза.
— Как разгребёшь, — повторила Люся.
— Пап, — сказал Артём. Он отложил телефон, впервые за обед. — Соню в апреле на скорой увозили. С обструкцией, в четыре утра. Я маме держал сумку в приёмном, она в халате была. Я тебе тогда написал, три раза. Ты ответил через двое суток: «ну как там, нормально?»
Тишина стала другой.
— Я работал, — сказал Виктор. — Я не мог оттуда прыгнуть.
— Я не про то, — сказал Артём. — Я про то, что ты спрашиваешь, почему я тебе руки не подал.
Виктор шагнул к прихожей — не то за куртку, не то просто чтоб не сидеть.
И сел обратно на табурет, не дойдя до двери.
Пять лет он существовал в режиме «одно голосовое в неделю» и был уверен, что этого достаточно, чтобы вернуться хозяином.
Ольга собрала со стола пустые тарелки. Поставила в раковину. Вернулась и села на своё место.
— Теперь по существу, — сказала она ровно. — Ты сегодня три раза сказал «мой дом» и «мой кондиционер». Квартира куплена в браке. Половина твоя, половина моя — по закону, независимо от того, кто вносил платежи. Так что дом наш.
— Я знаю.
— Не всё знаешь. Тульская квартира матери — твоя с Люсей по наследству, поровну. Это ваше личное, я туда не лезу и никогда не лезла. Но похороны и памятник — это кредит на моё имя. Сто двадцать под двадцать один процент, доплачивать до марта. И двадцать тысяч Тамаре Ивановне я отдавала три месяца по частям.
— Я верну, — быстро сказал Виктор.
— Вернёшь. Люся посчитает, ей теперь интересно.
Люся молчала и смотрела в скатерть.
— И последнее, — сказала Ольга. — Про уважение.
— Оль, я в запале.
— Я не в запале. — Соня стояла в коридоре и слушала. — Уважение — это не то, что тебе выдают на входе за сорок тысяч в месяц. Ты пять лет присылал сорок. Всё остальное — я. Врача Соне — я. Уроки, ЕГЭ, репетитор по химии — я. Твою мать — я. Похороны твоей матери — я, в кредит. И детей — тоже я. Так что дети выросли ровно у того, кто их растил. Ты их видел четырнадцать дней в году.
— Я для вас же!
— Ты для миллиона шестисот, — сказала Ольга. — Это нормально, Витя. Это твои деньги. Только не называй это «я вам последнее отдавал», когда за столом сидят люди, которые видели, кто чего отдавал.
Виктор смотрел в клеёнку. Потом сказал в сторону:
— Спасибо тебе большое. Приехал домой.
Николай Степанович спустился со стремянки.
— Ольга Николаевна, я дренаж прочистил, фреон дозаправлю на следующей неделе, надо баллон. Тыщи три выйдет.
— Хорошо. Приезжайте в субботу до двенадцати.
— Дак приеду.
Он сложил стремянку и ушёл, ни на кого не глядя, потому что ему это было не нужно.
Люся встала первая. Отодвинула от себя блюдо с тортом — своим, привезённым, с ценником.
— Толик там, наверное, уже сигналку раскурочил, — сказала она. — Оля, ты мне вечером напиши сумму. Всю. Я половину отдам, мама и моя тоже была.
— Напишу.
— Витя, — Люся посмотрела на брата сверху. — Ты мне другое говорил. Полтора года другое говорил.
И вышла в прихожую обуваться.
Виктор остался за столом. Соня забрала свой наушник с клеёнки. Артём взял рюкзак — у него смена в четыре.
Ольга включила воду и стала мыть посуду. На семь человек.
Прошло две с половиной недели.
У Виктора ничего не изменилось. Он живёт в той же двушке, в маленькой комнате, где раньше лежала его мать. Утром смотрит телевизор на кухне, днём ходит в шиномонтаж к знакомому — присматривается, не пойти ли туда работать, потому что «на вахту с моим слухом уже нельзя». Он по-прежнему говорит про уважение. Только теперь говорить не с кем: Артём уходит в восемь, Соня ест в комнате и дверь закрывает, а Ольга отвечает «хорошо» и «ясно». Стол стоит у окна. Переставлять его никто не пришёл.
Люся брату с того обеда не звонит. Она звонила Ольге — два раза, по делу: скинула шестьдесят тысяч за похороны и попросила справку по кредиту, потому что «я хочу видеть, сколько там процентов накрутили». Толик через неё передал, что «Витька мужик неплохой, просто заработался». Ольга не ответила.
Тамара Ивановна заходит как раньше, только чай теперь пьёт не на кухне, а в комнате у Ольги. Свои двадцать тысяч она получила ещё зимой и всё равно каждый раз говорит, что ей не срочно.
В субботу Николай Степанович дозаправил кондиционер, а заодно поставил второй — в комнату Соне, чтобы ночью не душно. Сорок восемь тысяч, рассрочка на десять месяцев, платит Ольга. Виктор в это время сидел на кухне и в комнату не заходил.
Пульт от большого кондиционера Ольга унесла к себе, в ящик стола.
Вещи твои у лифта. Забирай и уходи