Каждое утро Антонина Фёдоровна клала на Верину полку в холодильнике одно варёное яйцо. Не два, не десяток — одно, в скорлупе. Вера живёт у неё в комнате седьмой год и ни разу не спросила, зачем. Хозяйка ни разу не объяснила. Яйцо Вера съедала на работе, в обед, с солью из спичечного коробка. Оно всегда было сварено ровно так, как она любила: желток чуть влажный, не резиновый.
В квитанционной тетрадке у Антонины Фёдоровны напротив Вериной фамилии стояло: «12 000. Комната с окном в сад. Кухня общая. Гостей до девяти». Гости пришли в восемь сорок.
— Мы на минутку, — сказала Лариса, проходя в комнату так, будто это была её комната. — Вадик, не садись на кровать, это неприлично. Сядь на стул.
— Стул один, — сказала Вера.
— Ну я постою. Мне не трудно. Мне вообще ничего не трудно, я привыкла.
Антонина Фёдоровна принесла с кухни тарелку блинов, поставила на подоконник и ушла, ничего не сказав. Блины у неё всегда выходили пересоленные, будто она солила их дважды, забыв про первый раз. Вадим взял сразу три.
— Вер, ты не пугайся, — сказал он с набитым ртом. — Разговор серьёзный, но хороший.
— Извини, — сказала Вера. — Сахара нет. Есть мёд.
Сахарница стояла на тумбочке пустая. Мамина, с отбитой ручкой, единственное, что Вера забрала из маминой квартиры, когда отказывалась от наследства в Ларисину пользу.
— Да какой мёд. Лар, говори.
Лариса говорила. Кристина с Денисом нашли двушку на Шекснинском, новый дом, до работы десять минут. Банк одобрил. Первый взнос — миллион девятьсот. Свадьба в декабре. Денисовы родители простые, у них у самих ничего, отец плитку кладёт по людям, мать в школьной столовой.
— А у нас, сама знаешь, — Лариса вздохнула. — Вадику кредит за машину ещё год, у меня зубы в рассрочку. Мы пустые.
— Пустые, — подтвердил Вадим и взял четвёртый блин. — Как барабан.
— А у меня что? — спросила Вера.
— Вер, ну давай честно. — Лариса присела на край кровати, забыв, что это неприлично. — У тебя же есть. Ты всю жизнь откладываешь. Мужа нет, Артёмка в Мурманске, раз в год звонит.
— Раз в неделю.
— Ну раз в неделю. Не суть. Ты на работу — на трамвае, с работы — на трамвае, живёшь в комнате у бабки, как студентка. Тебе эти деньги зачем? На что? Тебе в жизни уже ничего не надо, ты сама говорила.
— Когда?
— Да всегда. «Мне ничего не надо, мне ничего не надо». А Кристине жить. У неё жизнь начинается, а у тебя… ну, ты понимаешь.
— Не понимаю, — сказала Вера. — Извини.
— Лар, давай по-простому, — вмешался Вадим, вытирая пальцы салфеткой. — Вер, у тебя жизнь пустая. Не обижайся, это не в упрёк. Факт. Работа, комната, работа. А деньги должны работать на семью. На живых.
— Я пока живая, — сказала Вера.
— Ну вот и порадуйся за племянницу! — Лариса встала. — Мы же не в долг просим, у своих в долг не просят. Ты подумай до субботы. У Вадика юбилей, пятьдесят, все будут, Денисовы родители придут, познакомимся. Вот там и скажешь. При всех. Красиво будет.
— Красиво, — повторила Вера.
Когда они ушли, Вера доела последний блин, оставшийся на тарелке. Он был холодный и такой солёный, что пришлось запить водой из-под крана.
Папка лежала в нижнем ящике комода. Картонная, с завязками, на обложке маминым почерком было написано «Коммуналка», а поверх — Вериным: «Лариса». Мамино слово Вера так и не зачеркнула.
Она развязала тесёмки и стала считать вслух, вполголоса, чтобы не разбудить хозяйку.
Четырнадцать тысяч триста. Каждое двадцатое число, четыре года. Выписка по автоплатежу, распечатанная в банке, три листа мелким шрифтом. Вадим тогда пришёл, сел на этот же единственный стул и сказал: «Вер, меня банк душит, помоги первые пару месяцев, потом сам». Пару месяцев. Сорок девять месяцев. Вера пересчитала на телефоне, потому что в голове не сходилось: семьсот с лишним тысяч за «Весту», на которой она ни разу не ездила. Нет, один раз ездила — Вадим подвёз до поликлиники и всю дорогу рассказывал, как тяжело нынче мужику тянуть машину.
Договор на семейный тариф. Три девятьсот в месяц, четыре номера, подключены к Вериному договору. Пять лет назад Лариса сказала: «Ты всё равно за свой платишь, а вместе дешевле». Пять лет. Вадим, Кристина, Вадимова мать и ещё один номер, про который Вера так и не поняла, чей он. Звонила однажды — мужской голос сказал «алё, гараж» и отключился.
Чек от самозанятого, Геннадия Ивановича Пухова, «укладка плитки, кухня, ул. Первомайская», сто восемьдесят тысяч. Мамина кухня — мамы к тому времени уже год не было, и кухня стала Ларисиной. Лариса тогда позвонила в час ночи и плакала в трубку, что мастер собирается уходить посреди работы, потому что им нечем платить, а на полу мешки с клеем. Вера перевела мастеру напрямую, по номеру. Через месяц Ларисина соседка остановила Веру у подъезда: «Ой, у Ларочки такая кухня! Говорит, с Вадиком сами, по копеечке, с его премии. Золотые люди. Вам бы у сестры поучиться, Вера Андреевна, а то всё по чужим углам».
Туристическая путёвка в Турцию, двести двенадцать тысяч, на Ларисино сорокапятилетие. «Верунь, я ни разу на море не была. Мне сорок пять, понимаешь? Сорок пять!» Потом Лариса привезла Вере коробку рахат-лукума, приторного до ломоты в зубах, и месяц рассказывала всем, как Вадик сделал ей сюрприз.
И мама. Про маму бумаг было больше всего, Вера держала их в отдельном файле. Договор с сиделкой, Галиной Степановной, сорок пять тысяч в месяц, полтора года. Чеки из аптеки. Накладная на кровать с бортиками. Лариса жила с мамой в одной квартире и приходила к ней в комнату по вечерам, минут на двадцать. На поминках соседки гладили её по плечу: «Ларочка, ты ж маму досмотрела, дай бог тебе здоровья». Лариса кивала и не поправляла. Вера в это время на кухне раскладывала кутью по тарелкам и тоже не поправляла, потому что поминки — не место.
После поминок Лариса сказала: «Вер, ну куда нам с Кристиной? Ты одна, ты и в комнате проживёшь». Это было четыре года назад. Вера пошла к нотариусу и отказалась от своей половины в пользу сестры. Нотариус тогда переспросила дважды. Вера дважды сказала: «Да. Извините».
Пустая жизнь. Двадцать семь лет в лаборатории поверки на комбинате: весы, гири, манометры. Девяносто четыре тысячи в месяц, из которых на себя — двенадцать хозяйке, проездной за тысячу семьсот пятьдесят, продукты, раз в год сапоги. Артём звонит по воскресеньям из Мурманска, рассказывает про рейс, спрашивает, не надо ли чего. Ей ничего не надо. Это правда. Она так говорила. Лариса не соврала.
А в самом низу папки лежала выписка по вкладу. Два миллиона триста сорок. И рядом, под скрепкой, листок в клетку: «Расписка. Я, Корнеева Лариса Андреевна, получила от сестры Шумиловой Веры Андреевны 300 000 (триста тысяч) рублей на оплату обучения дочери. Обязуюсь вернуть до 1 марта 2024 года». Эту расписку Лариса написала сама. Сказала: «Чтоб всё по-честному, ты ж у нас бухгалтер». Вера не бухгалтер, Вера метролог. Но спорить не стала.
Первого марта Лариса прислала голосовое: «Верунь, я помню, помню, тут такое творится, я потом».
— Потом, — сказала Вера вслух папке. — Потом.
Выписка по вкладу лежала не так, как Вера её клала. Лицом вниз. Вера всегда клала лицом вверх.
Утром Антонина Фёдоровна, выкладывая яйцо на полку, сказала, не оборачиваясь:
— Сестра твоя в четверг заходила. Я пустила. Сказала, ты за документами прислала. Долго там у тебя сидела.
— Я не присылала, — сказала Вера.
— Я так и поняла, — сказала хозяйка. — Но сестра же.
И ушла к себе. Больше про это не говорили.
Юрий Михайлович Лаптев работал в лаборатории с тех времён, когда результаты поверки записывали в амбарную книгу. Ему был семьдесят один год, он приходил к семи и уходил последним, потому что дома, как он объяснял, его ждала только язва, а язва подождёт.
В понедельник он поставил перед Верой ящик с гирями — принесли из весовой, с паспортами и актом о повреждении.
— Верочка, пятёрку проверь первой, в акте написано — на дне кузова ездила. По-моему, скол.
Вера взяла гирю, сверила номер с паспортом. Скол стоит денег: гирю, которая врёт на полграмма, списывают, а новая — восемь тысяч, и в весовой опять будут писать объяснительные.
— Не дам, — сказала Вера.
Лаптев помолчал.
— Так я ж не прошу. Я сам себе, слава богу, пенсию получаю. И зарплату. Я вообще богатый человек, если язву не считать.
— Извините, Юрий Михайлович. Это я не вам.
— А кому?
— Сестре.
— А-а, — сказал Лаптев и сел. — Сестре — это правильно. Сестре надо было лет пятнадцать назад.
— Вы откуда знаете?
— Верочка, я тебя двадцать лет слушаю. Ты по телефону в коридоре говоришь «конечно, Лар» таким голосом, каким я жене говорил «конечно, Люда». Двадцать два года говорил. Потом она ушла к ветеринару, а я до сих пор, как слышу «конечно», за кошелёк хватаюсь. На вот. — Он отлил ей в крышку от термоса своего горохового супа. — Ешь. Гороховый, с копчёностью. Со злости всегда есть хочется.
— Я не злюсь.
— Вот и я тридцать лет не злился. Ешь.
Суп был густой, с дымком, и чуть пригоревший снизу — у Лаптева он всегда пригорал. Вера съела всё и поставила гирю на поверочный стол.
На Вадимовом юбилее была селёдка под шубой, и шуба была пересолена так же, как у мамы — Лариса и солила по маминой тетрадке, с маминой ошибкой в рецепте, которую никто никогда не исправлял. Вера разулась в прихожей, наступила в чью-то лужу от ботинка и прошла на кухню в мокром носке.
Гостей было человек пятнадцать. Вадимова мать, мужики из гаражного кооператива, соседка — та самая, про золотых людей. Денисовы родители сидели с краю. Отец, Геннадий, смеялся громко и коротко, будто кашлял. Мать, Тамара, всё предлагала помочь и извинялась, что пришли без ничего, только с тортом. Торт был домашний, медовик, и по сравнению с Ларисиной шубой казался таким сладким, что его хотелось запить.
— Ой, да сядьте вы, — говорила ей Лариса, — у нас всё своё, всё сами.
— Вот, — толкнул Веру локтем кто-то из кооперативных, — и мы тоже всё сами. Гараж сами, погреб сами. А вы кем приходитесь?
— Сестрой, — сказала Вера. — Извините.
— А чего извиняетесь? Сестрой — это хорошо. Сестра — не тёща.
Тосты шли по кругу. Вадимова мать рассказала, что Вадик в детстве не плакал, даже когда упал с гаража. Кооперативные сказали, что Вадик мужик, каких мало. Геннадий сказал коротко: «Ну, за хозяина», — и закусил огурцом. Потом встала Лариса.
— Я скажу коротко, — сказала она и говорила минут семь. — Мы с Вадиком двадцать шесть лет вместе. И всё, что у нас есть, мы сделали сами. Вот этими руками. Вот эта кухня — мы её сами, по копеечке, Вадик премию отложил, я полгода обедов не брала. Кристину выучили сами, без всяких кредитов. Маму досматривали — я каждый день, каждый, без выходных. Вера не даст соврать.
Вера не дала соврать. Она вообще ничего не сказала. У неё под столом сох носок.
— И вот сейчас, — Лариса повысила голос, — у нашей Кристиночки начинается своя жизнь. И семья должна помочь. Правда же? Семья — это когда вместе. Мы вот с Вадиком последнее отдаём. А кто-то… — она сделала паузу. — А кто-то сидит на двух миллионах трёхстах сорока тысячах и говорит «я подумаю».
За столом стало очень тихо. Тамара перестала шуршать салфеткой.
— Лар, — сказал кто-то из кооперативных.
— А что «Лар»? Я правду говорю. Я выписку сама в руках держала, у неё в комоде лежит, в папке. Два триста сорок! Женщине пятьдесят два года, мужа нет, внуков нет, живёт в чулане у старухи за двенадцать тысяч. Всей радости — трамвай. На что ей? На похороны себе копит? Так на похороны столько не надо, я узнавала.
Кто-то хмыкнул в кулак. Вадимова мать сказала «ну Лариса» тем тоном, каким говорят «ну и правильно».
— Извините, — сказала Вера.
Она сама не знала, перед кем извиняется. Перед Тамарой, наверное. Тамара сидела ближе всех.
— Вот, — Лариса развела руками. — «Извините». Двадцать лет одно «извините». Я, может, ради неё же стараюсь! Чтоб она со своими миллионами в чулане не…
И тут Геннадий, отец жениха, который до этого молча ел шубу, положил вилку.
— Погоди, Ларис… Андреевна, — сказал он добродушно, как говорят, когда хотят помочь разобраться. — А кухня-то. Я ж её клал.
— Что? — сказала Лариса.
— Ну плитку. Вот эту самую. Я ж сижу, думаю — знакомая кухня. Мне Денис говорит, «пап, это та самая», а я на углу подрезку помню, там стена кривая. Три года назад. Вы ж тогда заплатить не могли, я уходить хотел, помните? А мне вот она перевела. — Он кивнул на Веру. — Вера, да? Андреевна. Сто восемьдесят. Я ещё удивился — сестра платит, не хозяева. Я ж вам тогда чек по самозанятости на номер отправлял. Вам, Вера Андреевна. Помните?
— Помню, — сказала Вера. — Извините.
— Да за что? — удивился Геннадий. — Вы мне тогда ещё сверху пятьсот рублей кинули, на бензин. Хорошая женщина, я Тамаре говорил.
— Говорил, — подтвердила Тамара шёпотом, и ей самой стало неловко, что она это сказала.
Соседка, которая про золотых людей, медленно отставила рюмку и полезла в сумку за очками, как будто очки могли помочь понять получше.
— Пап, — сказал Денис.
— А чего «пап»? Я ж хорошее говорю. Про человека.
— Мам, — сказала Кристина тонко, — а Турция? Ты ж говорила, папа премией…
— Кристина!
— Нет, ну я просто спрашиваю.
— Так, — сказал Вадим и встал. — Ну давайте горячее.
Никто за ним не пошёл. Лариса стояла с рюмкой и никак не могла начать фразу.
Вера поднялась, дошла до прихожей и сунула ногу в сапог прямо в подсохшем носке.
— Ты куда? — крикнула из кухни Лариса. — Вера! Мы не договорили!
— Договорили, — сказала Вера и закрыла за собой дверь. Мягко, чтобы не хлопнуть.
В кармане пальто нашлась ириска, неизвестно с какой зимы. Вера развернула её на лестнице и съела. Ириска была жёсткая, намертво склеила зубы, и до самого низа, все пять этажей, говорить Вера не могла бы, даже если бы захотела.
В воскресенье утром Вера села на кухне у Антонины Фёдоровны с телефоном и отключила автоплатёж.
Приложение переспросило: «Вы уверены, что хотите отключить регулярный платёж «Вадим кредит»?» Вера подтвердила. Банк прислал на почту уведомление с номером операции. Вера распечатала его на работе и положила в папку.
Потом семейный тариф. Тут пришлось звонить оператору, и девушка с мягким голосом объяснила, что номера можно переоформить на других абонентов, если те придут с паспортами, а если не придут — через тридцать дней договор по этим номерам расторгнут и их отключат.
— Они придут, — сказала Вера. — Когда поймут.
— Может, как-то их предупредить?
— Извините, — сказала Вера. — Не надо. Им придёт смс.
В понедельник она взяла на работе отгул, сложила в сумку папку, паспорт и первым автобусом уехала в Кириллов.
Дом она нашла ещё весной, просто посмотреть. Деревня Горицы под Кирилловом, мамина родина. Бревенчатый пятистенок, печь, колодец через дорогу. Хозяин, сын умершей старухи, жил в Вологде и продавал уже второй год, скинул дважды. Вера тогда попила воды из колодца — вода была сладковатая и такая холодная, что заломило зубы, — и уехала. Никому ничего не сказала. Весной ещё можно было «подумать».
— Два сто пятьдесят, — сказал хозяин по телефону. — Как договаривались. Вы точно? А то я уж думал, передумали.
— Я думала, — сказала Вера. — Долго. Извините.
— Да вы-то за что? Я, наоборот, рад.
Сделку оформляли в Кириллове, в МФЦ, через аккредитив — хозяину так было спокойнее, да и Вере тоже. Девушка из банка, неторопливая, с ровным голосом, сказала: «Деньги банк раскроет продавцу после регистрации, вам ничего носить с собой не надо». Вера подписала договор купли-продажи в трёх экземплярах. Со вклада всё ушло одной строкой.
На вкладе осталось сто девяносто тысяч. Теперь туда каждый месяц будет уходить на восемнадцать с лишним тысяч больше — ровно столько раньше уходило на Вадимов кредит и чужие телефоны.
Ключ хозяин отдал там же, на крыльце МФЦ, прямо из кармана куртки. Кованый, большой.
— Замок старый, — сказал он. — Его надо сперва от себя, а потом на себя. Иначе заедает.
— От себя, потом на себя, — повторила Вера. — Запомню.
Вечером, в Череповце, в своей комнате, она положила ключ в мамину сахарницу. Сахара там всё равно не было.
И в тот же вечер, в одиннадцатом часу, она открыла приложение и положила Ларисе на телефон триста рублей. Посидела немного на кровати, съела хозяйкино утреннее яйцо, которое так и пролежало весь день в кармане сумки, и легла спать.
Первым позвонил Вадим. Двадцатого, в восемь утра, Вера стояла на остановке.
— Вера, у меня платёж не прошёл! Банк звонит, говорят, просрочка! Ты что там нажала?
— Отключила, — сказала Вера.
— В смысле — отключила?
— Автоплатёж. Извини.
— Какое «извини»?! У меня кредитная история! Ты четыре года платила! Ты взялась! Это называется обязательство, я узнавал!
— Где узнавал?
— Неважно где! Взялась — будь добра!
Подошёл трамвай. Вера зашла, приложила проездной. Тысяча семьсот пятьдесят — единственный платёж в её жизни, который последние годы шёл только за неё.
— Вадим, — сказала она, — у меня сейчас связь пропадёт. Мы под мостом.
Трамвай не шёл ни под каким мостом.
Через час позвонила Вадимова мать.
— Верочка, ты же интеллигентная женщина, — начала она сразу, без «здравствуй». — С лабораторией, с приборами. А ведёшь себя как базарная. У человека юбилей был, давление, а ты ему кредит на голову. Тебе что, жалко?
— Нет, — сказала Вера. — Извините. Мне не жалко.
— Ну вот и плати!
— У вас, кстати, номер через тридцать дней отключат. Тот, что на мне. Сходите с паспортом в салон.
На том конце долго молчали, а потом положили трубку.
Лариса позвонила в обед. Лаптев как раз разливал свой гороховый по двум крышкам, и Вера вышла в коридор.
— Ты что устроила? — Лариса не кричала, она шипела, и это было хуже. — Ты меня опозорила перед Денисовой роднёй! Тамара теперь не звонит! Кристина со мной не разговаривает! Номера зачем отключила? Вадику смс пришло!
— Пусть придёт с паспортом, переоформит.
— Никто никуда не пойдёт с паспортом! Это твой тариф! Взяла — плати! И кухня, если хочешь знать, — ты сама предложила! Я не просила!
— Ты плакала в час ночи.
— У меня нервы! А ты воспользовалась! Вера, Кристине без взноса ипотеку не дадут! Ты им жизнь сломала! Где деньги? Мне хозяйка твоя сказала, ты с сумкой в Кириллов моталась. Куда?
— В Горицы.
— Какие Горицы?
— Мамины.
Лариса замолчала. Потом сказала очень ровно:
— Ты купила там что-то. На мамины деньги.
— На свои.
— Нет, Вера, подожди. На мамины. Мама на книжку откладывала, я знаю, она говорила. Это наследство, я в выписке видела, там с двенадцатого года копится. Я отсужу. И за кредит отсудим, у Вадика юрист в кооперативе. Ты нам должна, Вера. Ты нам всем должна, понимаешь?
— Извини, — сказала Вера. — У нас обед кончается.
Обед не кончался. Лаптев вышел в коридор с двумя крышками супа.
— Ну что, — спросил он. — Сестра?
— Сестра. В суд пойдёт.
— А. — Лаптев сунул ей крышку. — Ну и хорошо. Суд — место тихое. Там в час ночи не плачут. Ты к юристу сходи. К нормальному, не к гаражному. У нас в профкоме есть Эльвира Рашидовна, она меня с Людой разводила. Очень спокойная женщина. Я после неё два дня спал как убитый.
Эльвира Рашидовна приняла её в пятницу. Выслушала, не перебивая, только один раз попросила ещё раз показать чек Геннадия и полистала выписку по вкладу.
— Вклад открыт на вас двенадцать лет назад и пополнялся с вашей зарплатной карты, это видно по выписке, так что в наследственную массу после мамы он не входит, — сказала она. — Должник по кредиту — ваш зять, банк спрашивает с него, а то, что вы годами платили за него добровольно, никакого обязательства для вас не создаёт: содержать взрослую трудоспособную сестру и её мужа закон вас не обязывает.
Потом взяла у Веры листок в клетку и подержала его, как держат купюру, проверяя на свет.
— А вот это — долг. Срок возврата — первое марта двадцать четвёртого, исковая давность три года, до марта двадцать седьмого успеваем. Сначала претензия, потом иск — с процентами за пользование чужими деньгами по триста девяносто пятой статье. Пишем?
— Пишем, — сказала Вера. — Извините.
— За что?
— Не знаю. Привычка.
— Хорошая привычка, — сказала Эльвира Рашидовна. — Только не в суде.
Претензию отправили заказным письмом с уведомлением: триста тысяч плюс проценты за пользование чужими деньгами. Почта взяла за отправку триста двенадцать рублей и выдала кассовый чек. Вера положила чек в папку и подумала, что это, пожалуй, самые правильные триста двенадцать рублей за последние пятнадцать лет.
Лариса получила письмо через шесть дней. Вера узнала об этом в тот же вечер: телефон звонил девять раз подряд. На десятый она взяла трубку.
— Ты. С ума. Сошла, — сказала Лариса. — Это ж было три года назад!
— Два года и семь месяцев с даты возврата, — сказала Вера. — Эльвира Рашидовна посчитала.
— Какая ещё Эльвира?! Мы семья, Вера! Какие расписки в семье?! Я ж её для порядка написала!
— Ты сказала: «Чтоб всё по-честному».
— Да я пошутила!
— А я нет. Извини.
— Вадик! — крикнула Лариса куда-то в сторону. — Вадик, она нас в суд!
— Не я, — сказала Вера. — Ты сама хотела в суд. Вот я и подумала — давай уж все вместе. Ты со своим наследством, Вадим со своим обязательством, я со своей распиской. Посмотрим, у кого бумага.
— Верочка, — голос у Ларисы вдруг стал другой, почти мамин, мягкий. — Верунь, ну зачем ты так? Ну погорячились. Ну ляпнула я на юбилее, ну выпила. Ты ж меня знаешь. Давай забудем. Ты письмо отзови, а я тебе с Нового года буду отдавать. По пять тысяч.
— Шестьдесят месяцев, — сказала Вера. — Пять лет. Без процентов.
— Ну… да. А что такого?
— Нормально, — сказала Вера. — Только через суд. Там график сами поставят, там это умеют.
Лариса молчала секунд десять. Потом сказала то, что Вера, наверное, и ждала все эти годы, только не знала, что ждёт:
— Ну и живи одна. В своём чулане. Помрёшь — никто и не узнает.
— Узнают, — сказала Вера. — Я Лаптеву скажу. Он всё узнаёт первым.
И отключилась.
Уведомление о вручении вернулось через неделю, с Ларисиной подписью — размашистой, с хвостом через всю графу. Вера положила его в папку.
Добровольно Лариса ничего не вернула, и в ноябре Эльвира Рашидовна подала иск. На первом же заседании, в декабре, Лариса пришла с предложением мирового: триста тысяч и проценты, по пять тысяч в месяц начиная с января. Эльвира Рашидовна сказала, что соглашаться разумно: если платежи прекратятся, по утверждённому мировому выдадут исполнительный лист и дальше будут работать приставы. И добавила, что Лариса Андреевна, похоже, очень не хочет, чтобы об этом узнали соседи.
— Соседи уже знают, — сказала Вера. — Геннадий Иванович всем рассказал. Хорошо рассказал, по-доброму.
Суд мировое утвердил. Первые пять тысяч пришли десятого января, и в назначении платежа стояло: «СПАСИБО ЗА ВСЁ, СЕСТРИЧКА». Банк такие слова не проверяет. Вера распечатала квитанцию и положила в папку. Папку переименовывать не стала.
Перед майскими Вера предупредила Антонину Фёдоровну, что уедет на две недели, и заплатила за май вперёд. Хозяйка вписала в тетрадку «май — оплачено», а утром в день отъезда положила на полку два яйца. Вера съела оба и ни о чём не спросила.
В Горицы она перебралась на майские — пока в отпуск, на две недели, с одной сумкой. Проездной так и остался в кошельке. Трамваи здесь не ходили.
Замок заело.
— От себя, потом на себя, — сказала Вера вслух и повернула. Ключ провернулся с первого раза.
Вечером она сидела на крыльце с кружкой чая. Чай был из колодезной воды, сладковатой, а сахар она купила в Кириллове, целый килограмм, и насыпала в мамину сахарницу доверху. Первая ложка показалась чересчур сладкой. Вторая — как раз.
Телефон показал голосовое от Кристины. Вера послушала его два раза.
— Тётя Вера, мы с Денисом взяли в ипотеку однушку на Северном, маленькую. Взнос Денисовы родители собрали, дядя Гена всю зиму плитку клал без выходных. Мама не знает, что я вам это отправляю. Вы извините нас. За всё.
Вера нажала на кнопку и сказала: «Нормально». Стёрла. Нажала снова:
— Приезжайте летом. Тут вода сладкая.
Через неделю позвонила Эльвира Рашидовна.
— Вера Андреевна, пятый платёж пришёл, всё по графику, квитанцию я вам переслала. И ещё. Лариса Андреевна звонила мне насчёт графика и просила передать — нельзя ли им с Вадимом Петровичем летом к вам в Горицы. Кристина, говорит, рассказывала, что вы её звали. По-семейному, на недельку.
Вера посмотрела на сахарницу. Ключ теперь лежал рядом с ней, на подоконнике, потому что в сахарнице наконец был сахар.
— Нет, — сказала она. — Это вот — не дам.
И, помолчав, добавила:
— Извините, Эльвира Рашидовна. Это я не вам.
— Зачем ты скопировала мой стиль и проект? — Тебе лечиться надо — Копия уводила моего мужчину