Серёжа стоял посреди её комнаты с рулеткой и мерил стену от окна до угла.
— Восемнадцать, — сказал он и щёлкнул кнопкой, рулетка втянулась. — Вер, а тебе зачем восемнадцать? Ты тут только спишь.
— Ты что меряешь-то?
— Давай меняться. Ты в маленькую, я в большую. У нас с Жанной вещи, телевизор новый, велосипед опять же.
— Велосипед на балконе.
— Вот именно, что на балконе, — с досадой сказал брат. — А должен стоять по-человечески.
Вера домывала последнюю чистую кружку. Остальные стояли у Серёжи на столе и появлялись в раковине раз в два дня, башенкой, вместе с блюдцами.
— Серёж, ты не забыл, что квартира моя?
— Начина-а-ается, — протянул он и пошёл на кухню. — Родная сестра, а разговариваешь как из бухгалтерии.
В марте разговор был другой.
В марте позвонила мать из Тутаева и начала не с приветствия.
— Верочка, беда у нас. Лариса Серёжу выгнала.
— Как выгнала?
— А вот так. Сумки за дверь выставила и замок сменила. Он в машине ночевал, ты представляешь? В марте, в машине!
— Мам, у него же вроде всё нормально было.
— Ничего у него нормально не было, — заплакала мать. — Она его пилила, пилила, а он терпел. Он же безответный у нас.
Безответным Серёжу в семье считали лет с четырёх. Вера этого никогда не понимала, но спорить давно перестала. Она позвонила сестре.
— Наташ, ты в курсе?
— В курсе, — вздохнула Наталья. — Мать мне уже все уши прожужжала. Только я не понимаю, я-то чем помогу? У меня двушка: в одной комнате мы с Костей, в другой Дениска с женой и ребёнком. Куда я его?
— А ко мне, значит, есть куда.
— Вер, ну ты одна в двух комнатах живёшь. На месяц, на два. Он же не навсегда.
— На два месяца, — повторила Вера. — Ты сама придумала или мама подсказала?
— Ой, вот только не надо. Тебе слово скажешь, а ты сразу.
Вера думала два дня. Двушка в Брагине была её: они с Витькой взяли её в ипотеку в две тысячи седьмом, закрыли в четырнадцатом, а при разводе Витька отписал ей свою половину — за деньги, которые Вера потом восемь лет отдавала частями. Последние тридцать тысяч перевела ему в двадцатом году и в тот вечер сидела на кухне и считала, сколько у неё осталось на карте. Осталось четыре тысячи.
В маленькой комнате стояли Катина кровать, шкаф и швейная машинка. Медсестра процедурного кабинета — работа хорошая, но не золотая, и шторы с постельным Вера шила соседкам и в радость, и в прибавку.
— Мам, не пускай, — сказала дочь по телефону.
— Кать, ну он же брат.
— Он брат, а виноватая потом будешь ты, — отрезала Катя. — Он у тёти Наташи полгода жил и уходить не собирался, дядя Костя его чуть за руку не вывел.
— Ему сорок восемь лет, Кать. Он не мальчик.
— Вот именно.
Серёжа приехал в субботу. Вера ждала две сумки, а во двор заехала «Газель». Из неё выгрузили телевизор, ящик с инструментом, коробку с удочками, зимнюю резину, велосипед, микроволновку и три клетчатых баула.
— Серёж, а резина зачем?
— А куда я её дену? — искренне удивился он. — Не на улице же бросать.
— У тебя гараж есть.
— Гараж у Ларисы во дворе, я туда теперь не ходок. — Он потащил баул в маленькую комнату. — Вер, ты не переживай, я быстро разберусь. Месяц-два оклематься, найду нормальную работу, сниму однушку. Ты меня знаешь.
Первые недели Вера сама себе удивлялась. Серёжа перебрал кран, который капал с осени, поменял розетку в коридоре, привёз с рынка мешок картошки и два пакета мандаринов. По вечерам они пили чай, он рассказывал про Ларису, Вера слушала и жалела.
— Она мне за пятнадцать лет ни разу борща не сварила, — говорил он. — Всё салатики какие-то.
— Ну, может, она уставала.
— Уставала, — соглашался Серёжа. — Только жена должна быть женой, а не сотрудницей.
Вера тогда промолчала. Она вообще много молчала. Потом, ближе к зиме, пыталась вспомнить, где именно надо было не промолчать, и не находила это место.
В мае она первый раз спросила про работу.
— Ищу, — сказал брат, не отрываясь от телевизора. — Пока ничего приличного.
— А что предлагают?
— Ерунду. Шестьдесят пять тысяч за то, чтобы я на объекте с семи утра. Я что, мальчик?
— Шестьдесят пять — это неплохо, — осторожно сказала Вера.
— Вер, я монтажник шестого разряда.
— Я за пятьдесят четыре уколы ставлю. Плюс сутки в стационаре беру, два раза в месяц.
Он посмотрел на неё внимательно и рассмеялся.
— Юморная ты стала.
В июне пришла квитанция, и Вера положила её на стол.
— Серёж, тут за воду тысяча сто. Раньше было четыреста.
— Ну так я же моюсь, — резонно ответил он.
— Я не против, что ты моешься. Я про то, что делить надо.
— Слушай, ну ты как чужая, ей-богу. — Он полез в карман и вытащил три тысячи. — На. И давай без вот этого.
Эти три тысячи он вспоминал потом до самой зимы. В августе, когда сгорел чайник: «Я тебе денег давал, купи новый». В сентябре, когда Вера заикнулась про интернет: «Вер, я тебе три тысячи с ходу отдал, ты помнишь вообще?» В октябре она знала эту фразу наизусть и могла произнести её вместе с ним, хором.
Швейную машинку он вынес на балкон в июле, пока она была на сутках.
— Серёж, а машинка где?
— На балконе, я плёнкой накрыл. Не мокнет.
— Мне на ней работать надо.
— Ну и работай, — не понял он. — Вер, ты пойми, у меня инструмент в коридоре валяется, я об него спотыкаюсь. А там угол пустой стоял.
— Там не пустой угол. Там моя работа стояла.
— Работа у тебя в поликлинике, — сказал Серёжа. — А это хобби.
Заказчица Ирина Анатольевна пришла в тот же вечер снимать мерки. Серёжа лежал на диване в спортивных штанах и смотрел передачу про рыбалку на полной громкости. Он не встал и не поздоровался, только сделал тише и сказал через плечо: «Вы дверь прикройте, дует».
— Вер, это кто? — шёпотом спросила Ирина Анатольевна на кухне.
— Брат.
— Надолго?
— На два месяца.
— Ага, — сказала Ирина Анатольевна. — У моей сватьи так деверь пять лет жил.
Жанна появилась в августе. Сначала на два дня, потом на выходные, а потом Вера просто увидела, что в ванной стоят чужие шампуни и их шесть штук.
— Жанночка, — представилась она и крепко пожала Вере руку. — Мне Серёга про вас столько рассказывал.
Жанна была бойкая, лет сорока пяти, работала администратором в автосервисе и с первого дня взялась наводить порядок. Через неделю Вера не нашла в шкафу сковородку.
— Так я её выкинула, — удивилась Жанна. — Она же вся чёрная.
— Она чугунная. Ей сорок лет.
— Вот именно. Я нормальную куплю, с покрытием.
Тюль в большой комнате она тоже поменяла — привезла свой, с люрексом.
— А то у тебя как в больнице.
Вера двадцать шесть лет работала в поликлинике и почему-то именно на этой фразе почувствовала, как внутри коротко щёлкнуло, будто выключатель в соседней комнате.
— Вер, а ты чего терпишь-то? — спросила Галина Петровна, когда они пили чай в процедурной. — Ты себя со стороны слышишь? «Серёжа сказал», «Серёжа не хочет», «у Серёжи планы».
— Ну а что мне, на улицу его?
— А он тебе за полгода хоть раз спасибо сказал?
Вера задумалась. Получалось, что сказал. В марте, когда сумки заносил.
В сентябре начался разговор про прописку.
— Вер, мне регистрация нужна, — сказал Серёжа за ужином. — Постоянная, здесь.
— Ты у мамы в Тутаеве прописан.
— Тутаев — другой город, — терпеливо, как ребёнку, объяснил он. — Мне тут к врачу прикрепиться надо, и на работу без местной не берут. Ну что тебе, бумажки жалко? Это формальность.
Вера позвонила Кате в тот же вечер.
— Мам, ты с ума сошла? — сказала дочь. — Временная хотя бы сама заканчивается. А постоянную ты потом только через суд снимешь, если он сам заявление не напишет. А он не напишет.
— Он говорит, формальность.
— Мам, а потом он Мишку своего пропишет, ему двенадцать. И всё, ребёнка ты вообще никуда не денешь. Ты сходи к юристу, не у меня спрашивай.
Вера сходила в консультацию на Ленинградском, отдала две тысячи и услышала то же самое, только длиннее и с номерами статей. Юрист, молодой мальчик в свитере, сказал ещё такое, от чего у неё похолодело:
— Вы собственник. Прав на квартиру у него нет и не будет — ни от регистрации, ни от того, что он ваш брат. Он вселён вами как член семьи и пользуется квартирой, пока вы это позволяете. Не съедет по-хорошему — иск о выселении и снятии с учёта. Но с постоянной регистрацией это месяцы и деньги, а не разговор. Несовершеннолетнего прописывать я вам вообще не советую: там суд посмотрит, где ребёнок фактически проживает, и вы намучаетесь.
— А если он скажет, что я родного брата на улицу гоню?
— Пусть говорит, — пожал плечами мальчик. — Это не юридический аргумент.
Вера вышла и минут десять стояла у входа. Ей было стыдно — как будто она где-то что-то украла.
— Нет, Серёж, — сказала она дома. — Прописывать не буду.
Он положил вилку.
— Повтори.
— Не буду.
— Ты серьёзно? — Он даже не разозлился, он не поверил. — Вер, я тебе не квартирант с улицы, я брат родной.
— Поэтому и не буду.
— Логика железная. То есть чужому бы прописала, а брату нет?
— Чужой бы платил.
Через сорок минут позвонила мать.
— Вера! Что я слышу?
— А что ты слышишь, мам?
— Что ты брату в прописке отказала! Он же неприкаянный, без бумажки, как человек без документов!
— Мам, он с паспортом. И прописан у тебя.
— Я тебя не для того растила! Отец бы этого не пережил!
Отец умер в две тысячи одиннадцатом, и Вера очень хорошо помнила, что он говорил про Серёжу: «Этот нигде не пропадёт». Но сказать это сейчас было нельзя.
Наталья позвонила следом.
— Ну ты даёшь. Ты у нас всегда была расчётливая.
— Наташ, а пропиши ты его.
— У меня муж против.
— Он у вас уже жил. Полгода.
— Вер, ну вот вечно ты всё вывернешь.
После этого разговора Вера села на табуретку в коридоре и просидела минут двадцать. Из маленькой комнаты работал телевизор, Жанна смеялась, Серёжа что-то ей рассказывал. Вера посчитала и поняла, что уже недели три ест на кухне, чтобы не мешать, а на кухне у неё стоит табуретка, потому что вторую забрали к телевизору.
В октябре он врезал в дверь маленькой комнаты замок. Вера пришла с суток — на двери блестящая ручка с личинкой.
— Серёж, это что?
— Замок. У меня инструмента на двести тысяч.
— Я украду?
— Вер, ну ты опять. Не ты, так гости твои.
— Какие гости? Ирина Анатольевна?
— Мне так спокойнее, — отрезал он.
Тогда же он сходил на собрание собственников. Вера была на дежурстве, и потом ей рассказала соседка с четвёртого:
— А ваш брат хорошо выступил. Сказал, что мы за шлагбаум и против замены труб, дорого потому что.
— Кто это «мы»?
— Ну ваша квартира.
Вера ничего не стала объяснять. Она написала в управляющую заявление, что голосовать за её квартиру она никого не уполномочивала, отдала в окошко, и ей поставили штампик на копию.
Второй телевизор он купил в конце октября — большой, с доставкой. Поставил в её комнате, на стену напротив дивана, а старый унёс к себе.
— Серёж, тут у меня вообще-то спальня.
— Так стена свободная, — сказал он. — Вер, ну не будь ты такая.
Вечерами они с Жанной садились там, и Вера ждала на кухне, пока телевизор замолчит. Иногда он не замолкал до двенадцати.
— Серёж, — сказала она, глядя на квитанцию. — А девять тысяч за квартиру зимой кто платит?
— Опять двадцать пять. Вер, ты меня носом тычешь. Я тебе три тысячи давал, помнишь?
— В июне.
— Ну и что, что в июне. Давал же.
Разговор с рулеткой был через несколько дней.
— Не будем меняться, — сказала Вера.
— Почему?
— Потому что это моя квартира.
— Да слышал я, что твоя. — Он махнул рукой. — Ты это по десять раз в день говоришь. Не надоело?
— Надоело, — согласилась она. — Серёж, снимите однушку. Я вам первый месяц заплачу.
Он посмотрел на неё и, кажется, впервые за полгода что-то заметил. Но не то.
— Ты устала просто. Ночная была?
— Была.
— Ну вот. Иди поспи.
Она легла. Через час в комнату зашла Жанна, включила свет и сказала:
— Вер, ты извини, у нас там душно. Мы тут телевизор посмотрим, ладно? А ты пока на кухне полежи, там раскладушка.
Вера села на кровати.
— Жанна. Выйди из моей комнаты.
— Ой, — сказала Жанна. — Ну простите пожалуйста.
И вышла, хлопнув дверью так, что с полки упала рамка с фотографией.
В первую субботу ноября Вера пришла с суток в семь утра. Дверь маленькой комнаты была открыта, Катиной кровати не было, вместо неё стоял чужой диван в разводах.
— Серёж. Где кровать?
— Так я её на помойку снёс, — не оборачиваясь ответил брат. — Она рассохлась вся, скрипела. Диван нормальный, у мужика с работы забрал.
— Это Катина кровать. Полина на ней спит.
— Кате сколько? Двадцать восемь? Пусть себе купит. А малая и на полу поспит, я в детстве спал — вырос.
Вечером приехала Катя с Полинкой. Из Вологды, на выходные, с сумкой подарков — она приезжала раз в полтора месяца, и это были два дня, ради которых Вера жила. Летом Катя не приезжала совсем: сказала — мам, я потерплю, пока он там.
Катя стояла в коридоре в куртке, держала дочку за руку и молчала.
— Баба, а где моя кроватка? — спросила Полинка.
— Мы в гостинице переночуем, — сказала Катя.
— Кать, ляжете у меня, я на раскладушке…
— Мам, он в твоей комнате телевизор до ночи смотрит. Она не заснёт. И я не останусь.
Они уехали через два часа. Вера вернулась в квартиру, где в её комнате работал телевизор, а на кухне, на новой сковородке с покрытием — Жанна всё-таки купила, — жарилась чужая картошка.
— Серёж, — сказала Вера, встав в дверях. — Тридцатого ноября вы съезжаете.
Он сделал тише.
— Чего?
— Тридцатого. Почти месяц у вас есть.
— Ты сейчас серьёзно? — Он встал. — Зима на дворе. Ты меня зимой на улицу?
— Ты работаешь. Жанна работает. Однушка в Брагине — двадцать три с коммуналкой. Вы вдвоём это тянете.
— Ах, ты уже считала. Вер, ты человек вообще? Восемь месяцев я тебе не мешал, ничего не сломал, кран починил…
— В марте.
— Что?
— Кран ты починил в марте.
Он замолчал, и в этой тишине из кухни вышла Жанна с полотенцем в руках.
— Вам что, комнаты жалко? Вы одна, у вас две комнаты, а мы вдвоём в одной ютимся.
— Жанна, я вас сюда не звала.
— Ну спасибо. Серёж, я тебе сразу сказала, что она такая.
В ноябре телефон почти не замолкал.
Звонила мать, плакала, говорила, что у неё давление двести, что она такого не переживёт и что в их семье такого никогда не было. Звонила Наталья: «Ты хоть понимаешь, что о тебе люди скажут?» Позвонила даже двоюродная тётка из Рыбинска, с которой Вера не разговаривала лет шесть, и подробно рассказала, как Серёжа в четыре года болел коклюшем.
— Он же безответный, — говорила мать. — Он не приспособленный. А ты сильная, ты всегда сама.
— Мам, а можно я один раз не буду сильная?
— Ой, начинается.
Сам Серёжа разговаривать перестал. Молча ел, молча ходил в ванную, молча смотрел телевизор. Один раз, столкнувшись с ней в коридоре, сказал:
— Родная сестра, а хуже чужой.
— Ты вещи собираешь?
— Ищу варианты, — сказал он и закрыл дверь.
Двадцать девятого ноября Вера спросила прямо.
— Нашёл?
— Нет, — сказал он спокойно. — И не найду. Вер, кончай комедию. Ну куда я поеду? Никуда я не поеду. Что будет тридцатого? Полицию вызовешь? Вызывай. Я тут восемь месяцев живу, у меня тут вещи. Меня отсюда никто не выведет.
В тот же вечер Вера пошла к участковому. Молодой, замотанный, он выслушал её без всякого интереса.
— Он собственник?
— Нет.
— Зарегистрирован?
— Нет.
— Договор, расписки, что он вам платит?
— Нет.
— Значит, вы решаете, кто у вас живёт, — сказал участковый. — Замок менять — ваше право, это ваша дверь. Только вещи отдайте все и обязательно при свидетеле, лучше со списком под подпись, а то потом заявление напишет, что вы у него шуруповёрт украли. Начнёт ломиться и кричать — вызывайте наряд, приедем.
— А если он скажет, что я родного брата зимой…
— Он много чего скажет, — сказал участковый и посмотрел на неё почти сочувственно. — Вы, женщина, главное, сами себя обратно не уговорите.
В субботу шестого декабря Серёжа уехал на рыбалку с ночёвкой, а Жанна — к матери в Ростов. Вера вызвала мастера по объявлению, отдала четыре тысячи двести, и через сорок минут в двери стоял новый замок.
Потом она позвала Ирину Анатольевну, и они три часа складывали вещи. Одежду в баулы, инструмент в ящики, удочки в чехол. Резину Вера вынесла на площадку, к стене. Микроволновку и старый телевизор поставила отдельно. Шампуни — все шесть — сложила в пакет. Ирина Анатольевна писала список в школьной тетради и в конце поставила число и подпись.
— Вер, а не пожалеешь потом?
— Не знаю, — честно сказала Вера.
В восемь вечера она набрала брата.
— Серёж. Вещи собраны, стоят в коридоре. Приезжай забирай, я дома, отдам всё до последней отвёртки.
— В смысле — собраны?
— Замок я поменяла.
Он молчал секунд десять.
— Ты человек вообще? — сказал он наконец, и голос у него был не злой, а изумлённый. — Мать узнает — её удар хватит.
— Приезжай, Серёж.
— Приеду, — пообещал он. — Ты у меня попляшешь.
Он приехал в половине двенадцатого, с Жанной. Кричал в подъезде так, что вышла соседка с четвёртого. Вера выносила вещи по одной, ставила на площадку, а Ирина Анатольевна вслух отмечала в тетради: баул, баул, ящик, чехол, телевизор. Жанна сказала, что шуруповёрта тут нет и что она напишет заявление. Вера протянула ей тетрадь и ручку. Жанна ручку не взяла, зато Серёжа пересчитал ящики сам, нашёл шуруповёрт вторым и ничего не сказал. Уже с лестницы он крикнул, что ноги его здесь больше не будет и что пусть она не рассчитывает на помощь, когда сляжет.
В час ночи Вера закрыла дверь, вышла на балкон и стащила с машинки плёнку. Плёнка была в пыли, и «Чайка» под ней тоже была в пыли, а педаль куда-то делась — нашлась потом под тазом. Вера перетащила машинку в маленькую комнату, поставила к окну, где она стояла восемнадцать лет, протёрла тряпкой, вдела нитку и прострочила пробную строчку на обрезке.
Строчка легла криво. Вера её распорола и прострочила заново.
Телефон завибрировал в половине второго. Мать. Вера посмотрела на экран, вытерла руки о фартук и не взяла. Телефон замолчал и почти сразу зазвонил снова — Наталья. Потом пришло сообщение: «Ты хоть понимаешь, что ты наделала. Мать плачет».
Вера положила телефон экраном вниз, придвинула табуретку и снова села к машинке. Во дворе кто-то заводил машину и никак не мог завести. Телефон под её локтем ещё раз загудел, коротко, и погас.
В долг под проценты для соседей