— Мам, ну а что я сделаю? — Ларисин голос из трубки слышала вся палата. — У Кирилла экзамены на носу, у Валеры спина, я сама на таблетках сижу. Ты же понимаешь.
— Понимаю, — сказала Валентина Петровна и положила телефон на тумбочку экраном вниз.
— Дочь? — уточнила с соседней койки Зоя Ивановна, семьдесят четыре года, перелом такой же, только справа.
— Дочь.
— Ясно, — кивнула Зоя Ивановна. — У меня тоже понимающая. Приедет, апельсин привезёт и сразу спрашивает, где документы на квартиру лежат. Заботливая до ужаса.
Валентина Петровна хмыкнула и тут же сморщилась: смеяться было больно, дышать больно, поворачиваться нельзя. Упала она глупо, как все падают в шестьдесят восемь: полезла на табуретку снимать гардины, потому что март, потому что солнце, потому что зимой окна страшные. Табуретка была старая, нога у неё шаталась ещё при Николае. Николая нет девять лет, а нога всё шаталась.
— Перелом шейки бедра со смещением, — сказал вечером врач, Игорь Сергеевич, ровным голосом, будто прогноз погоды читал. — Поставим эндопротез, на вторые сутки поднимем на ходунки. Лежать вам нельзя: в вашем возрасте беда приходит не от операции, а от лежания — пневмония, тромбы. Дома первые полтора-два месяца нужен человек. Круглосуточно.
— Найдём, — сказала Валентина Петровна.
— Вот и хорошо, — сказал врач и пошёл дальше по палате.
Она сама не поняла, откуда взялось это «найдём». Находить было не из кого. Лариса живёт в двух остановках, у Ларисы Кирилл, Валера, работа, спина, таблетки и вечное «мам, ну ты же понимаешь». Сын Андрей — в Тюмени, две тысячи километров и двенадцать лет молчания, если не считать сухих поздравлений с Новым годом. Соседка Нина Степановна прибежит, конечно, но у Нины Степановны своё давление и внучка на руках.
— Мам, я всё решила, — сказала Лариса, когда приехала через день, поставила на тумбочку пакет с творожками и села на краешек стула, будто на минутку. — Я Андрею позвонила.
— Зачем?
— А затем, что он сын. Пусть тоже что-то делает, а то я одна двенадцать лет как белка в колесе.
— И что Андрей?
— А Андрей ничего. — Лариса поправила волосы. — Света приедет.
Валентина Петровна помолчала. За окном капало с карниза, ровно и раздражающе.
— Только её мне тут и не хватало.
— Мам.
— Что «мам»? Ты мне двенадцать лет объясняла, кто она такая, а теперь везёшь её в мой дом?
— Мам, ну а кого я тебе привезу? — Лариса всплеснула руками. — Я не разорвусь. Ты сама говорила: сиделку не пущу, чужие руки не пущу. Вот тебе не чужие. Терпи.
Валентина Петровна отвернулась к стене.
Двенадцать лет назад Андрей привёл в дом невесту. Валентина Петровна к тому дню готовилась месяц: скатерть накрахмалила, холодец сварила, пирог сделала с капустой, тот самый, за которым к ней ходила вся швейная фабрика. И кольцо достала — материнское, тонкое, с крошечным камушком, лежало в коробочке из-под часов. Хранила для будущей невестки. Не для какой-нибудь, а для той самой, которую сын приведёт и скажет: «Мам, это она».
Света вошла, поздоровалась, села. Ела мало. Пирог похвалила один раз, а не три. От холодца отказалась. А потом сказала Андрею через стол:
— Мы же ненадолго, нам ещё вещи собирать.
— Какие вещи? — не поняла тогда Валентина Петровна.
— Мам, я тебе говорил, — заторопился Андрей. — Меня в Тюмень зовут, там работа нормальная, там платят.
— Кто зовёт? — Она смотрела на сына, а видела почему-то Свету. — Тебя тут не кормили?
Кольцо в тот вечер осталось в коробочке. Валентина Петровна убрала его обратно в сервант и решила твёрдо и окончательно: не та. Не та вошла в дом. Своего увезёт, глазом не моргнёт, а мать пусть тут с пирогом сидит.
Через три года умер Николай. Андрей прилетел один, стоял у гроба серый, ничего не говорил, улетел на пятый день, потому что билетов не было.
— А эта где? — спросила тогда Валентина Петровна у Ларисы.
— А эта, мам, отдыхает, — сказала Лариса, отвернувшись к окну. — Я в «Одноклассниках» видела. Море, пальмы.
Больше Валентина Петровна ни о чём не спрашивала. И когда Андрей звонил, отвечала коротко и вежливо, как отвечают в справочном бюро. «Нормально. Не болею. Спасибо». Он позвонит, помолчит, скажет: «Мам, ну ты хоть что-нибудь скажи». А что говорить человеку, который уехал.
— Мам, ну не расстраивайся, — говорила Лариса. — У них своя жизнь. Она его так держит, ты бы видела. Он и рад бы, да она не пускает.
— А ты откуда знаешь?
— Знаю, — говорила Лариса. — Мне ли не знать.
Света приехала на четвёртый день после операции, в четверг, в половине седьмого утра, прямо с поезда. Валентина Петровна как раз училась вставать: медсестра подкатила ходунки, велела не жалеть себя и опираться на здоровую ногу.
— Здравствуйте, Валентина Петровна.
Она подняла глаза. Света стояла в дверях палаты в куртке, с сумкой, с пакетом. Похудела. Постарела. Сорок лет, а у висков седое.
— Здравствуй.
— Я вам компот сварила, ещё дома, в термосе. Сейчас в холодильник поставлю, в отделении есть.
— Я компот не пью.
— Хорошо, — спокойно сказала Света. — Тогда пусть просто стоит.
И пошла в коридор искать сестру-хозяйку.
— Кто это? — заинтересовалась Зоя Ивановна.
— Невестка.
— Хорошая?
— Не та, — сказала Валентина Петровна.
— А, ну понятно, — согласилась Зоя Ивановна. — У меня тоже не та. Правда, она мне зубы вставила и на дачу возит. Но вообще не та, конечно.
Домой выписали через неделю. Валентина Петровна ехала на такси, вцепившись в ручку двери, и всю дорогу думала о том, как эта женщина сейчас будет ходить по её квартире, открывать её шкафы, трогать её кастрюли, спать на диване в её комнате.
— Вы на ступеньках не торопитесь, — говорила Света, поддерживая под локоть. — Здоровой вперёд, оперированную следом. Ага, вот так.
— Я знаю. Мне в больнице сказали.
— Ну и хорошо, что знаете.
Дома пахло чужой чистотой. Полы вымыты, коврики убраны, провода вдоль плинтуса подобраны, в ванной у стены появился какой-то пластмассовый стул.
— Это что за уродство?
— Это чтобы мыться сидя, — сказала Света. — Я в магазине медтехники взяла. И поручень надо, но его сверлить. Я мастера вызову, тут в объявлениях на подъезде телефон висит.
Валентина Петровна села в кресло и молчала минут пять. Потом сказала громко, в сторону кухни:
— Ты кастрюли не переставляй. У меня всё на своих местах.
— Хорошо.
— И плиту не крути, у меня левая конфорка с характером.
— Хорошо.
— И в сервант не лезь.
— Валентина Петровна, — сказала Света, появляясь в дверях с полотенцем в руках. — Я приехала не в сервант.
Первые дни были — не рассказать. Три раза в день упражнения, которые Валентина Петровна ненавидела всей душой. Ходунки. Двадцать шагов по коридору и обратно, потом тридцать. Уколы. Чулки эти компрессионные, которые надеть — отдельная история. Ночью нога ныла и жгла.
— Валентина Петровна, вставайте, восемь часов.
— Не буду.
— Будете.
— Я сказала — не буду. Мне больно.
— Больно, — соглашалась Света. — И будет больно. А если лежать, будет не больно, а плохо. Врач же объяснил.
— Ты что, врач?
— Я не врач. Я тут человек, который вас поднимает. Давайте руку.
И поднимала. Каждый день. И ни разу не сказала «я устала», хотя вставала в шесть, готовила, стирала, бегала в аптеку, мыла полы, а в час ночи Валентина Петровна слышала, как она тихо говорит по телефону в ванной: «Тимош, суп в кастрюле, разогрей… нет, я ещё не знаю… ну потерпи, сынок».
— Ты с сыном говоришь?
— С сыном.
— Он один там?
— С отцом. Андрей на работе допоздна, но справляются.
— Сколько ему?
— Одиннадцать в мае будет.
Валентина Петровна кивнула и больше ничего не спросила. Одиннадцать. Родился через год после того, как они уехали. Она его видела на фотографии один раз, Лариса показывала на телефоне, мельком: «Смотри, какой, весь в отца». Больше не показывала. Говорила: «Мам, я у них фото просить не буду, унижаться».
Соседка Нина Степановна пришла на пятый день с творогом и с новостями, потому что новости у неё копились быстрее, чем творог.
— Валь, ну ты даёшь. Гардины она снимала. В твоём возрасте гардины снимает мужчина.
— У меня нет мужчины, Нина.
— Ну сын.
— И сына нет, — сказала Валентина Петровна.
— Как это нет, когда есть? — не поняла Нина Степановна. — Ты кому рассказываешь? Мне рассказывать не надо, я тут тридцать лет живу.
Света поставила перед ними чай, положила на блюдце печенье и ушла развешивать бельё на балконе.
— Слушай, а невестка-то у тебя ничего, — понизила голос Нина Степановна. — Работящая. Я утром выхожу — она уже с мусором. Ты её раньше прятала, что ли?
— Она приехала помочь, — сухо сказала Валентина Петровна. — За деньги сына, между прочим.
— Ой, да ладно тебе, — отмахнулась соседка. — Тебе-то грех жаловаться, сын тебя не бросал. Он же тебе каждый месяц шлёт.
Валентина Петровна поставила чашку.
— Что шлёт?
— Ну как что. Деньги. — Нина Степановна моргнула. — Раньше на почте переводы приходили, на твоё имя. Ларка их получала, чтоб тебе не таскаться, я с ней в очереди сто раз стояла. А теперь она сама хвасталась: брат, мол, на карту кидает, спасибо ему. Ты чего? Ты сама, что ли, не знала?
В кухне тикали часы. На балконе Света хлопала мокрым пододеяльником.
— Нин, — медленно сказала Валентина Петровна. — А давно это?
— Да с тех пор, как Коля умер. — Соседка вдруг заторопилась. — Валь, ты слушай, я, может, путаю. Может, это ей самой откуда. Я в чужие деньги не лезу, ты меня знаешь.
— Знаю, — сказала Валентина Петровна. — Ты не лезешь.
Вечером она позвонила дочери.
— Ларис. Скажи мне. Андрей мне деньги переводит?
Пауза в трубке была короткая, но Валентина Петровна её услышала.
— Мам, ты чего? Какие деньги? Я тебе тысячу раз говорила: у них ипотека, у них ребёнок.
— Нина Степановна говорит, ты на почте переводы получала.
— Нина Степановна! — Лариса даже засмеялась. — Мам, ты серьёзно? У неё давление сто девяносто и телевизор круглые сутки. Она вчера всему двору рассказывала, что в третьем подъезде притон.
— Значит, не переводит.
— Не переводит, мам. И не надо мне допросы устраивать, я и так на разрыв. Я в субботу приеду, привезу курицу.
— Не надо курицу.
— Ну как хочешь, — обиделась Лариса и положила трубку.
Валентина Петровна долго сидела в кресле. Потом позвала:
— Свет.
— Да? — Света вышла с мокрыми руками.
— Сядь.
Света села на краешек стула. Так же, как Лариса. Только у Ларисы это выходило «на минутку», а у Светы — «мне бы поскорее обратно к делу».
— Андрей мне деньги посылает?
Света посмотрела ей в лицо. Помолчала.
— Валентина Петровна, я не буду этот разговор вести.
— Почему?
— Потому что это между вами и вашими детьми. Я в вашей семье двенадцать лет чужая. Вот я и не лезу.
— Я спрашиваю: посылает?
— Каждый месяц с того года, как Николай Иванович умер, — ровно сказала Света и встала. — Сначала десять, последние года четыре — пятнадцать. У меня там бельё, извините.
И ушла. И полчаса гремела на кухне тазом громче, чем нужно.
Ночью Валентина Петровна не спала. Считала. Девять лет. Каждый месяц. И ни разу, ни одного раза дочь не сказала. Наоборот.
— Мам, я у него Кириллу на день рождения пять тысяч просила, — говорила Лариса когда-то. — Знаешь, что он ответил? «Мне жена не разрешает».
— Так и сказал?
— Так и сказал, мам. Он под ней ходит.
На следующий день Света принесла из кладовки коробку — большую, из-под сапог, обмотанную резинкой.
— Валентина Петровна, вам надо руки чем-то занять, чтоб не лежать. Тут ваши бумаги. Я по квитанциям смотрела, где счётчики, а там всё вперемешку.
— Я разберу, — сказала Валентина Петровна.
Она разбирала три часа. Квитанции за газ. Квитанции за свет. Талоны из поликлиники. Гарантия на утюг, которого давно нет. Открытка к Восьмому марта от фабрики. Доверенность — та самая, которую она подписала, не читая, через месяц после похорон, когда Лариса сказала: «Мам, давай я всё оформлю на себя, тебе тяжело по инстанциям бегать».
А дальше — пачка, аккуратно перетянутая аптечной резинкой. Почтовые переводы. Получатель — Кузнецова Валентина Петровна. Отправитель — Кузнецов Андрей Николаевич. Получено по доверенности: Ковалёва Лариса Николаевна. Подпись. Дата. Подпись. Дата.
Сорок с чем-то бумажек. Валентина Петровна пересчитала их дважды, вслух, ровным голосом, а руки при этом мелко тряслись.
Под ними лежал конверт.
Обычный, белый, чуть пожелтевший по краю. На нём знакомым до рези почерком, сыновьим, косым и торопливым: «Маме». И конверт был вскрыт. Не разорван, а аккуратно, ножом, — так открывают чужое, когда собираются потом положить обратно.
Валентина Петровна вытащила лист.
«Мам, здравствуй. Пишу, потому что по телефону не получается — ты кладёшь трубку. Я не понимаю, что я сделал. Лариса говорит, что ты меня видеть не хочешь и чтобы мы не приезжали, что ты так и сказала: ноги их в моём доме не будет. Если это правда — скажи мне сама, я приму. Если неправда — мы приедем в любой день, хоть завтра, Тимка уже про бабушку спрашивает. Мам, я тебе на похоронах отца не сказал, а сейчас скажу: Света не приехала не потому, что не хотела. Тимка лежал с двусторонней пневмонией, вторые сутки в реанимации, ей врачи не разрешали от него отойти. Очень тебя прошу, ответь. Андрей».
Внизу, под подписью, другой ручкой было дописано детской рукой, крупно и криво: «БАБУШКА ВАЛЯ ПРИЕЗЖАЙ».
В коробке лежали ещё три открытки. Нарисованные фломастерами. На одной — дом, солнце и кошка размером с дом. На второй — ёлка. На третьей — три человечка и один отдельно, сбоку, подписанный: «баба».
Валентина Петровна сидела на полу возле кресла — как сползла, так и сидела, с ногой, которую нельзя сгибать больше девяноста градусов, — и не могла ни встать, ни заплакать.
Так её и нашла Света.
— Валентина Петровна! Господи, вы как?..
— Не трогай меня.
— Вам нельзя на полу, вам через час укол…
— Не трогай, я сказала. — Она подняла лицо. — Ты знала?
Света посмотрела на конверт в её руке.
— Я знала, что Андрей писал. Я не знала, что вы его не читали.
— Он думал, я не ответила.
— Он думал, вы не ответили, — сказала Света. — Он год ждал. Потом перестал.
— А ты? Ты-то что думала?
— А я думала, что вы меня ненавидите, — просто сказала Света. — И имеете право. Я же его увезла.
Она подставила плечо, и Валентина Петровна поднялась — тяжело, неловко, вцепившись в чужую руку так, что потом остались следы.
Лариса приехала в субботу, с курицей.
— Мам, ну ты как? Ходишь? Ой, а тут прямо порядок какой. — Она сняла пальто, прошла на кухню, поставила пакет. — Свет, привет. Ты чего смурная?
— Здравствуй, Лариса.
— Ларис, — сказала Валентина Петровна. — Сядь.
— Мам, я на пятнадцать минут…
— Сядь.
Лариса села. Валентина Петровна положила на стол пачку квитанций и конверт. Не бросила, не швырнула — положила ровно.
Лариса посмотрела. И Валентина Петровна увидела, как у дочери на секунду стало пустое лицо. А потом оно заполнилось обидой.
— Ты в моих вещах рылась?
— Это мои вещи. Это моя коробка. Это мой сын мне писал.
— Мам, да я про это письмо забыла! Сунула и забыла, честное слово!
— Девять лет, Лариса.
— Ты дослушай! — Лариса вскочила. — Ты хоть представляешь, что я тут одна? Он там в своей Тюмени, у него зарплата, у него квартира, у него всё! А у меня Валера третий год без нормальной работы, у меня Кирилл — репетиторы по три тысячи за занятие, у меня кредит на зубы! Он присылает подачку и считает себя сыном! А я — я! — я тебе лекарства носила, я тебя в поликлинику записывала, я тебе талоны выбивала!
— Ты мне носила мои же лекарства, — сказала Валентина Петровна. — На мои же деньги.
— Да какая разница, чьи деньги! Носила-то я!
— Пятнадцать тысяч в месяц.
— Не всегда пятнадцать! Сначала десять было! — крикнула Лариса и осеклась.
В кухне стало тихо.
— А письмо ты зачем спрятала? — спросила мать.
— Да потому что нечего было тебе душу травить! Ты бы разревелась, поехала бы к ним, они бы тебя там на кухне поселили, ты бы им внука нянчила, а я бы тут одна осталась! Я тебя пожалела!
— Ты меня пожалела, — повторила Валентина Петровна. — Понятно.
— Мам, ну прости. Ну хочешь, я на колени встану. — Лариса сразу сбавила, села, потянулась к материнской руке. — Я отдам. Не сразу, но отдам. Ты только Андрею не говори, а? Он же не поймёт.
— Он поймёт, — сказала Валентина Петровна и убрала руку. — Он девять лет думал, что мать его прокляла. Ключи оставь.
— Что?
— Ключи от квартиры оставь на тумбочке. И доверенность мы отменим. Я в среду нотариусу звонила, он объяснил: подаю распоряжение об отмене, сведения в тот же день уходят в реестр, и она перестаёт действовать. А деньги — это, говорит, иск о неосновательном обогащении, взыскать можно только за последние три года, дальше срок давности прошёл.
— Ты что, судиться со мной собралась? — побелела Лариса.
— Не собралась. Ты моя дочь. — Валентина Петровна помолчала. — Приходи. Только без вранья приходи. А коробку мою больше не трогай.
Дверь хлопнула так, что в сушилке звякнули чашки.
Света стояла у окна и делала вид, что смотрит во двор.
— Свет.
— Да.
— Сядь. Поешь. Ты с шести на ногах.
— Я потом.
— Я сказала — сядь.
И Валентина Петровна сама, на ходунках, доковыляла до плиты, сама, стоя, разогрела суп, половину пролила, сама вытерла и вытирать не дала.
Извиняться она не умела. Всю жизнь не умела. И вместо всех слов, которые полагаются в таких случаях, сказала одно:
— Ты у меня двенадцать лет в чужих ходила. Больше не будешь.
— Валентина Петровна…
— Ешь, остынет.
Дальше она делала всё молча и по-своему. Узнала, как называется контора, где Света работает менеджером, нашла номер и полчаса объясняла кому-то в трубке, что «эта женщина подняла меня после эндопротеза, а вы ей отпуск за свой счёт в вину ставите, вам не стыдно?». Кто-то в трубке оказался человеком мирным и слегка испуганным.
Ещё она стала вставать без напоминаний, в семь, и делала свои упражнения зло, как норму на фабрике: сказано тридцать шагов — будет тридцать пять.
— Куда вы гоните? — не выдержала Света. — Не надо через боль.
— Надо. У тебя дома сын один. Мне надо быстрее.
Андрей приехал в пятницу вечером.
Вошёл — большой, лысеющий, в куртке не по погоде, — встал в коридоре и не знал, куда девать руки.
— Мам.
— Раздевайся, — сказала Валентина Петровна. — Дует.
Он сел на кухне на ту самую табуретку, и она чуть не сказала «не садись, упадёшь», но не сказала. Положила перед ним конверт.
Он прочитал своё же письмо. Долго. Потом посмотрел на мать.
— Ты его сейчас первый раз видишь?
— Первый.
Он закрыл лицо ладонями и просидел так секунд двадцать. Потом сказал в ладони:
— Я думал, ты меня выгнала.
— Я думала, ты меня бросил.
— Я звонил.
— Я знаю. Я хамила.
— Мам, а ты почему сама-то не написала? Хоть строчку.
— А из гордости, — сказала Валентина Петровна. — Она у меня всю жизнь поперёк стояла.
Он засмеялся коротко и как-то мокро. Она положила ему руку на затылок — так же, как в девяносто каком-то году, когда он приходил из школы с разбитым носом.
Потом Света принесла телефон и включила видеозвонок. На экране появился мальчишка в наушниках, взъерошенный, с тарелкой на коленях.
— Пап, привет! А это кто?
— Это бабушка Валя, — сказал Андрей.
Мальчишка отложил вилку и подвинулся ближе к экрану.
— Ой. Здрасьте. А вы правда бабушка Валя?
— Правда, — сказала Валентина Петровна, и голос у неё сел.
— А вы почему никогда не приезжали?
Все взрослые на кухне разом посмотрели в разные стороны.
— Виновата, Тимофей, — сказала Валентина Петровна. — Взрослые иногда очень долго не разбираются.
— А, — сказал Тимофей и подумал. — Ну ладно. А вы пироги умеете? Мне папа рассказывал про пирог с капустой. Он говорит, вкуснее не ел.
— Умею. Приедешь — испеку.
— На каникулы приедем, — сказала Света от плиты. — Если пустите.
Валентина Петровна встала. Дошла до серванта на ходунках, отодвинула стекло, достала коробочку из-под часов. Вернулась. Раскрыла и положила Свете в ладонь тонкое кольцо с крошечным камушком.
— Это мамино. Я его двенадцать лет назад тебе не отдала.
— Валентина Петровна, не надо…
— Надо. — Она сжала Светины пальцы в кулак. — Я тогда посмотрела и решила: не та. Оказалось, не та тут была я.
Уехали они в воскресенье вечером, взяв с неё сто обещаний: ходить, звонить, не лазить на табуретки и приехать в Тюмень на майские. Она обещала всё, включая табуретки, но про табуретки соврала.
Лариса позвонила через две недели. Спросила, как нога. Про деньги не сказала ни слова, мать тоже не сказала. Приехала в мае, привезла рассаду, посидела час, ушла. Валентина Петровна её не выгоняла и не мирилась — просто больше не оставляла ей ни коробок, ни доверенностей, ни своей жизни в управление. И ключи не вернула.
— Ну и правильно, — оценила Нина Степановна, отхлёбывая чай. — Дочь дочерью, а замок замком. Слушай, Валь, я всё спросить хотела. Ты чего эту-то, невестку, столько лет не жаловала? Она ж золото.
Валентина Петровна долго молчала.
— Знаешь, Нин, что самое противное? Не то, что меня обманули. А то, что я двенадцать лет ненавидела ту, которая меня тащила. И спасибо ни разу не сказала.
— Так скажи.
— Сказала. Словами у меня плохо получается. Я ей на дорогу пирог испекла. Огромный. Она его в поезде на коленях везла и всю дорогу мне писала, что он не влезает в сумку.
— Я перевел твою премию маме на зубы, она же меня вырастила! — Муж даже не спросил разрешения, считая деньги жены общим семейным фондом