«Работу я пока ищу, а поживу у вас, тут мне спокойнее».

— Пятьсот тысяч, Олег. Ты отдал ему мои пятьсот тысяч и молчал четыре месяца.

— Так это же брат. Он вернёт… ну, наверное. Только не кричи, мама услышит.

Ключ в замке повернулся в девятом часу, хотя Олег обещал быть в семь. Вместе с ним в прихожую втиснулся Костя — со спортивной сумкой и коробкой из кондитерской.

— Марин, привет! Тортик вам, с орехами. Ты же любишь с орехами.

— Я люблю без орехов, — сказала Марина. — Куртку вешай на левый крючок, правый шатается.

— Схлопнули контору-то мою, ты в курсе? — Костя уже шёл в гостиную, не разуваясь до конца. — Полгода зарплату тянули, а потом раз — и по соглашению сторон. Красиво звучит, да?

— В курсе.

— Работу я пока ищу, а поживу у вас, тут мне спокойнее, — заявил он и сел на диван, вытянув ноги во всю его длину.

На кухне Олег резал торт неровными кусками и складывал их на тарелку.

— Две недели, Марин. Выйдет на работу и съедет.

— Диван справа заедает при раскладывании.

— Ну это же брат.

— Я не про диван спрашивала.

— А я не про диван ответил, — Олег облизал нож. — Чай будешь?

В первую неделю в доме и правда стало веселее. Костя перебрал смеситель, который капал с весны, принёс замороженную вишню и пересказывал бывшего начальника так, что Марина смеялась, не отходя от раковины.

— И он мне: Константин, вы человек-праздник. А я ему: Сергей Витальевич, праздник кончился, зарплату гоните.

— И что?

— И ничего. Праздник, Марин, он такой. Всегда за чужой счёт.

— Марин, а ты чего такая ровная всегда? — спросил он вечером, доедая торт. — Ни вверх, ни вниз.

— Работа такая.

— А какая работа?

— Зубы. Коронки, мосты. Ошибёшься на сотку — человек жевать не сможет.

— Жесть. А я вот на эмоциях живу.

— Я заметила.

— Это плохо?

— Это дорого.

К октябрю собеседования переехали в зум и стали заканчиваться к полудню. Из гостиной до обеда доносился сериал, на батарее сушились носки, а ключи от «Логана» перестали висеть на крючке.

— Костя, бак пустой.

— Ой, слушай, я в Дядьково мотался, там тема есть по колодкам, оптом берут. Заправлю, зуб даю. С первой же.

— С первой же чего?

— Ну с денег. С первых денег.

— Ясно.

Доставка с общей карты приходила три раза в неделю, всегда на двоих и всегда до её возвращения с работы.

— Ты почему не сказал, что он тратит с карты?

— Он же не в казино носит, он ест, — Олег переключил канал. — Марин, ну сто рублей.

— Восемь тысяч за месяц.

— Ты считаешь?

— Я всю жизнь считаю. У меня в работе допуск — сотые доли миллиметра.

Ванную по утрам Костя занимал на сорок минут, и на работу Марина стала выезжать в семь.

— Ты чего так рано? — спросил однажды Олег.

— Привычка образовалась.

— Какая привычка?

— Утренняя.

В декабре Костя стукнул согнутым пальцем по косяку, хотя дверь на кухню была открыта.

— Марин, можно на серьёзное?

— Можно.

— Мне бы двести. Точнее, лучше триста, но можно двести. Через полтора месяца отдам, там оборот быстрый.

— Нет.

— Ты даже не спросила, на что.

— На что?

— На запчасти. Партия японская, под реализацию.

— Всё равно нет.

— Жёстко ты, — Костя усмехнулся и не ушёл. — Я же не в долг прошу, я прошу вложиться. Разница есть.

— Есть. В долг возвращают.

— Обидеть хочешь?

— Ответить хочу.

Нина Павловна позвонила в среду, ровно в девять вечера.

— Мариночка, я коротко. Ты бы поддержала мальчика, а не считала за ним.

— Он не мальчик, ему тридцать четыре.

— Я тридцать лет детей учила и знаю: человека ломают в трудную минуту. Запомни это.

— Хорошо, запомнила.

— Вот и умница. И супчику ему свари, он худой ходит.

Хочу поделиться маленькой находкой: если вы тоже иногда не можете попасть пальцем куда нужно на телефоне, очень выручает простой стилус. Стоит копейки, цепляется на карман или чехол, и нервов экономит прилично.

Гостиная перестала быть общей комнатой к зиме. Вечерами Марина сидела на кухне, потому что в собственной квартире садиться было больше некуда, и пересчитывала в голове, сколько остаётся до фрезерного станка.

Вклад она не трогала третий год и в приложение заходила раз в квартал, к начислению процентов.

Ни с того ни с сего вспомнился запах мокрого пластилина в раздевалке детского сада, синие ячейки шкафчиков, чужая варежка на верёвке. Через секунду это прошло, и Марина снова считала.

Нина Павловна приехала в январе с пирогом и осталась до одиннадцати.

— Мариночка, у тебя пыль на плинтусах, — сказала она в прихожей. — Я не в упрёк, я по-матерински.

— Плинтусы белые, на них видно.

— На всём видно, если приглядываться.

За столом она резала пирог и раздавала куски, начиная с младшего сына.

— Костенька у нас с характером, — сказала она. — Он в отца. Отец тоже нигде долго не держался, но человек был золотой.

— Мам, ну ты чего, — сказал Костя с набитым ртом.

— А что я? Я правду. Олежек тихий, ему бы кто подсказал вовремя.

— Я подсказываю, — сказала Марина.

— Ты не подсказываешь, ты требуешь. Это разные вещи, я тридцать лет детей учила.

— Как поиски? — спросила Марина в феврале.

— Двигаются.

— Куда?

— В сторону улучшения.

— Это где?

— Марин, ну ты как следователь.

Тогда же в гостиной сидели двое незнакомых мужчин и смотрели футбол.

— Это Рустам и Дэн, — крикнул Костя из кухни. — По делу. Мы тихо.

— Соседи снизу пенсионеры.

— Так мы ж без музыки.

В марте она открыла ноутбук и повернула к Олегу экран с фотографиями помещения.

— Вот, Есенина, сорок два метра. Свет хороший.

— Дорого?

— Задаток в апреле.

— Ага, — сказал Олег и посмотрел не на экран, а в окно.

В апреле Марина поехала отдавать этот задаток и открыла приложение прямо в машине, у своего подъезда. На вкладе не хватало пятисот тысяч, а под операцией стояло: декабрь, перевод на карту Олега Ковалёва.

Дома пахло жареным луком, Костя лежал на диване в наушниках, Олег мыл сковороду.

— Олег.

— Сейчас, руки.

— Олег, где пятьсот тысяч.

Вода из крана шла ещё секунд пять, потом он её закрыл.

— Пятьсот тысяч, Олег. Ты отдал ему мои пятьсот тысяч и молчал четыре месяца.

— Так это же брат. Он вернёт… ну, наверное. Только не кричи, мама услышит.

— Мама в Дашково-Песочне.

— Всё равно услышит.

— Как ты снял? — спросила Марина. — Приложение на моём телефоне.

— И на планшете твоём старом. Ты его мне сама отдала, я оттуда ничего не удалял. Пароль тот же, и все сообщения падали туда.

— Понятно.

— Марин, я собирался сказать. Прямо в январе собирался.

— И?

— И февраль начался.

Из гостиной пришёл Костя, с наушниками на шее, и заговорил первым.

— Марин, там была тема по запчастям. Партия под реализацию, японская, с растаможкой. Всё было чётко, просто поставщик слился.

— Партии не было.

— Ну как не было. Была. В переписке была.

— Ты закрыл кредитку.

— И кредитку тоже. А что мне, с коллекторами жить? — Костя сел ровнее. — Марин, ну это же не чужие деньги. Это семейные.

— Это мои.

— Ты сейчас говоришь как бухгалтер, а не как жена брата. Между прочим, я вам смеситель починил. И полку в ванной. Я не нахлебник.

— Смеситель стоил четыреста рублей.

— Дело не в сумме, дело в отношении.

— Это была фреза, — сказала Марина. — Фреза и аренда за полгода.

— Купишь ты свою фрезу.

— Куплю.

— Кость, помолчи, — сказал Олег.

— А чего я? Я честно сказал.

С телефоном Костя ушёл обратно в гостиную и говорил там вполголоса минут десять. Потом зазвонил телефон Олега, на экране было «Мама», и трубку взяла Марина.

— Мариночка, — начала Нина Павловна, — квартира у вас общая, вы расписаны. И Костеньке комнату надо выделить, он же не собака под дверью.

— Квартира куплена до брака.

— Ты мне про бумажки не рассказывай. Ты мне про совесть расскажи.

— Совесть тоже до брака.

— Что?

— Ничего. Всего доброго, Нина Павловна.

Марина села на табурет и минуту смотрела на сковороду, с которой стекала вода.

— Один вопрос, — сказала она. — Деньги вернут или нет.

— Марин, ну ты же понимаешь, у человека сейчас…

— Вернут или нет.

— Не поднимай волну, а? — Олег снял сковороду с сушилки и поставил на плиту.

— Поняла.

— Почему пятьсот? — спросила она позже, уже в коридоре.

— Он просил триста. Я дал пятьсот, чтоб два раза не просил.

— Логично.

— Марин, не надо так.

— Как?

— Спокойно так.

— Я буду отдавать по десять тысяч, — сказал Костя через день. — С мая начну.

— С каких денег?

— Найду. Ты не думай, я мужик слова.

— В мае, значит.

— В мае. Край в июне.

— Я тебе и с процентами верну, — добавил он в конце месяца. — Хочешь, при матери поклянусь?

— Не хочу.

— А чего ты хочешь-то?

— Чтобы диван был свободен по вечерам.

— Так садись, я подвинусь.

Он и правда подвинулся.

— Видишь, — сказал Костя. — А ты говорила.

Волну она не поднимала. В мае знакомая по лаборатории свела её с риелтором Людой, и показы шли днём: Олег был на смене, Костя — на собеседованиях в кафе на Первомайском.

— Мебель оставляете? — спросила Люда, обходя гостиную.

— Диван оставляю.

— Хороший же диван.

— Хороший, — сказала Марина. — Пусть остаётся.

— Быстро вы решили.

— Не быстро.

— Торговаться будете?

— Немного. Мне нужно быстро.

— Насколько быстро?

— Совсем.

Один раз Костя вернулся раньше и застал в прихожей чужие туфли.

— Это кто был?

— Из управляющей компании. По стоякам.

— А, ну да. У нас же дом старый.

— Старый.

Тогда же Олег спросил про помещение на Есенина.

— Отдали другим, — сказала Марина.

— Жалко. Ну ты новое найдёшь.

— Найду.

— Вот и молодец, — обрадовался он. — Я всегда говорил, ты пробивная.

Из гостиной Костя крикнул, чтобы не забыли купить кофе.

— Не забудем, — ответил Олег.

Покупатели пришли в середине мая — молодая пара с девочкой лет пяти. Девочка сразу залезла на диван с ногами, и мать её не одёрнула.

— Комната проходная, — сказала Марина. — Это минус.

— Нам нормально, — ответила женщина. — Мы вдвоём и она.

— Втроём, — поправил мужчина.

— Втроём, — согласилась женщина.

Вещи она собирала две недели, по вечерам, пока в гостиной шёл сериал. Из шкафа выпала жестянка из-под кофе, и вспомнилось, как в девять лет ловила в такую же майских жуков и потом полдня не могла придумать, что с ними делать дальше.

Банку она выбросила.

Чужого она не трогала, а своё увезла за один рейс. Всё, что принадлежало Олегу и Косте, — одежда, инструмент, сумка, посуда — уехало в шести коробках к Нине Павловне, и Люда помогла с грузчиками.

Ключи от квартиры Марина отдала покупателям в подъезде, у почтовых ящиков. Свой брелок — деревянную рыбку из Голубицкой — сняла и положила в карман.

Ключи от «Логана» она оставила у свекрови, сверху на коробке, подписанной маркером: «Олег, кухня».

Олег с братом вернулись около семи. В прихожей стояли чужие сумки, в гостиной мужчина в свитере мерил рулеткой окно, а на диване лежала детская куртка.

— А вы кто? — спросил Костя.

— А вы? — спросил мужчина.

Олег позвонил четырнадцать раз. На пятнадцатый она ответила.

— Ты продала квартиру.

— Продала.

— А я?

— А ты не поднимай волну, — сказала она и убрала телефон.

Костя перебрался к матери и спал на раскладушке в проходной комнате; к третьему месяцу Нина Павловна перестала называть его несчастным. Олег снял однушку в Канищеве, «Логан» продал к зиме и на Новый год приезжал к матери с тортом, с орехами.

Через год бывшая коллега написала, что видела Марину в Калининграде: маленькая лаборатория на две фрезы, окна во двор, вывеска без фамилии.