— Сколько сегодня голов? — крикнула Кристина из комнаты.
— Девять, — Света села на табуретку в прихожей и не стала разуваться. — И одна из них Тамара Борисовна.
— Опять с фотографией?
— С двумя. На одной актриса, на второй соседка. Просила совместить.
В комнате что-то стукнуло: Кристина смеялась и приложилась головой о стену.
— И как?
— Соседка победила. Я говорю: Тамара Борисовна, у актрисы наращивание и свет студийный, а у вас каре и характер. Она обиделась минут на пять, потом сказала, что я мастер от Бога.
— Мам, как ты вообще с людьми разговариваешь. Я бы так не смогла.
— Смогла бы. Просто тебе за это пока не платят.
Салон был через два двора, на Стачки. Света снимала там кресло, работала по записи, шесть дней в неделю, с девяти до восьми, и единственное, что её в этой жизни устраивало полностью, — до дома семь минут пешком, можно в обед забежать и поставить суп.
Однушку на Западном они снимали седьмой год. Комната была Кристинина, а Света спала на кухне, на раскладном кресле, которое к утру расползалось и норовило сложиться обратно.
— Руки помой, от тебя опять химией пахнет.
— От меня работой пахнет. Это, между прочим, запах твоего батона.
— Кстати, ты батон купила?
— Два.
— Почему два?
— Потому что один ты съедаешь, пока я курицу режу.
Ужинали макаронами с сыром. Кристина сидела на подоконнике, болтала ногой и рассказывала, как географичка перепутала Анды и Альпы, а весь класс молчал.
— И никто не поправил?
— Мам, ты чего. Кто в восьмом классе поправляет географичку, тот дальше живёт плохо.
— Умная.
— В тебя.
В десять включили серию. Правило было железное и придумала его Кристина: одна серия в день и без второго не смотреть. Один раз Света посмотрела вперёд полторы серии, пока дочь была у бабушки, и два дня изображала удивление в нужных местах. Раскрылась на мелочи.
— Ты предательница, — говорила тогда Кристина. — Ты меня предала за полторы серии.
— За полторы очень хороших серии.
— Тем более.
Артём объявился в сентябре.
Он и раньше объявлялся — раз в полгода, с интонацией человека, который заглянул проверить, всё ли тут без него не развалилось. Алименты платил, как он это называл, «когда получалось». Получалось в основном к Новому году и почему-то в мае. Восемь лет так. Света сначала звонила, потом писала, потом перестала. Исполнительный лист лежал у приставов, и она о нём почти не вспоминала.
А в этот сентябрь он приехал на машине. Не то чтобы очень дорогой, но новой, серой, с той специальной чистотой, которая бывает у мужчин, впервые купивших машину не с рук.
— Меня папа у школы встретил, — сказала Кристина, заходя в квартиру. Сказала небрежно, а сама всё поглядывала на мать: заметила или нет.
— Ага.
— Мы в кафе сходили. На Пушкинской.
— И что ели?
— Пасту. И десерт с шариком.
— Хорошо.
— Мам, ты чего такая?
— Какая?
— Никакая.
— Я девять голов сегодня. У меня к вечеру лицо отваливается.
Она правда не собиралась ничего говорить. Правило у неё было выстраданное: про отца — либо хорошо, либо по делу. Дочь должна была расти с отцом, пусть таким, пусть заезжим, пусть с пастой раз в полгода. Света восемь лет молчала про долг. Ни разу не сказала: «а твой папа, между прочим». Даже когда сидела с температурой и считала, хватит ли до зарплаты на антибиотик и на проездной.
Потом он начал возить дочь по субботам. Потом появилась толстовка, дорогая, с капюшоном на молнии. Потом наушники.
— Пап купил.
— Хорошая вещь.
— Мам, ну ты хоть посмотри.
— Смотрю. Красивая.
— Ты как будто злишься.
— Я устала, Крис.
— Ты всегда устала.
Вот это было обиднее всего. Она действительно всегда была уставшая, и правду не переспоришь.
Один раз Кристина сказала, разуваясь в коридоре, легко, между делом:
— Знаешь, у папы можно колу и не надо ничего объяснять.
— В смысле?
— Ну просто берёшь и пьёшь. И никто не говорит про зубы, про желудок, про то, что там сахара двенадцать ложек. Просто пьёшь.
— Понятно.
Света стояла с полотенцем в руках и думала: я же ни разу не сказала «не покупай ей эту гадость». Я говорила про зубы. Про зубы говорила, потому что зубы у нас платные, доча, и одна пломба — это мои полдня.
Но объяснять это было бы длинно. А у отца объяснять не надо.
Зарядка потерялась в четверг.
Света искала свою, длинную, белую, которая единственная доставала от розетки до кресла. Заглянула в комнату, полезла в ящик стола, где у Кристины лежала вся жизнь: заколки, фантики, тетрадь с наклейками, огрызок карандаша, который она хранила с третьего класса непонятно зачем.
Под тетрадью лежала коробка.
Новая, с плёнкой на боку. Телефон, о котором Свете никто не говорил. Хороший, из тех, что стоят как её три недели. Она сначала подумала — чужой, у подружки взяла посмотреть. Потом увидела чек.
Чек был сложен вчетверо и лежал прямо в коробке. Рассрочка на двадцать четыре месяца. И фамилия покупателя — не Артёма. Гладышева И. А.
Света стояла и смотрела на эту Гладышеву И. А. и никак не могла сообразить, кто это. Соображала секунд двадцать, а потом поняла. Инну она видела один раз, издалека, в машине.
И дата. Четырнадцатое сентября.
А было двадцать восьмое.
Две недели дочь ходила по этой квартире, ела макароны, смеялась над географичкой, смотрела с ней серию в десять — и в комнате у неё лежала коробка, о которой мать не должна была знать.
Защемило не от телефона. От слова «не должна».
Света положила чек обратно, ровно как лежал, закрыла ящик и пошла ставить чайник. Руки почему-то тряслись, и она подставила их под холодную воду.
— Крис.
— М?
— У тебя в ящике коробка лежит.
Дочь замерла на секунду. На одну, но Света увидела.
— И что?
— Ничего. Я зарядку искала.
— Ты в моих вещах рылась?
— Я искала зарядку, — повторила Света ровно. — Крис, я не про телефон. Я про то, что две недели прошло.
— Ну и что, что две недели?
— Ты мне не сказала.
— А обязана была?
— Не обязана.
— Вот и всё тогда.
— Не всё, — Света села напротив. — Мне просто интересно, почему нельзя было сказать.
И Кристина сказала. Быстро, зло, с той подростковой скоростью, с которой швыряют тарелку, ещё не понимая, что она разобьётся:
— Потому что ты бы начала! Как всегда. Ты просто злишься, что он теперь нормально зарабатывает, а ты всю жизнь на чужих головах!
На кухне стало очень тихо.
Кристина услышала себя. Это было видно: у неё дёрнулись глаза, и она чуть подалась вперёд, будто хотела поймать фразу обратно. Но в четырнадцать лет извиниться невозможно. В четырнадцать можно только встать, задеть табуретку и уйти в комнату, прикрыв дверь тихо, — потому что хлопнуть было бы уже совсем.
Света осталась сидеть и посмотрела на свои руки. Ногти короткие, кожа сухая, на среднем пальце правой — мозоль от ножниц, вечная, восьмилетняя. В голове крутилось глупое: а на каких мне ещё головах, доча. Своя у меня одна, и на ней денег не заработаешь.
В комнате было тихо. Ни музыки, ни разговоров.
Через три дня Кристина объявила. Утром, стоя в куртке, уже собравшись, — то есть выбрала момент, когда обсуждать некогда.
— Мам. Я переезжаю к папе.
— Так.
— Не насовсем. Ну… в смысле, насовсем. У них двухкомнатная, у меня будет своя комната. И он будет меня возить, там двадцать минут на машине.
Двадцать минут. Из Суворовского на Западный. Утром. Света промолчала.
— А ты с ним это обсуждала?
— Обсуждала.
— Когда?
— Мам, мне на первый урок.
— Иди.
— Ты чего, не будешь орать?
— А надо?
Кристина постояла ещё секунду, недовольная. Ей нужен был скандал, потому что скандал — это когда тебя держат. А когда не орут, получается, что ты просто уходишь.
Она ушла.
Света в тот день работала. Стригла, красила, слушала, кивала. Тамара Борисовна рассказывала про сына в Краснодаре, который звонит по воскресеньям. Ленка из соседнего кресла ругалась на своего бывшего, приехавшего забирать шуруповёрт: шесть лет как разведены, а шуруповёрт всё ещё общая боль.
— Свет, ты чего молчишь?
— Слушаю.
— Ты когда молчишь, ты как будто считаешь что-то.
— Считаю.
— Деньги?
— Дни.
Ноутбук стоял на кухонном столе открытый.
Кристина делала на нём презентацию по биологии и убежала мыться, а вкладка с перепиской осталась. Света подошла закрыть крышку — честное слово, закрыть, а не читать. Просто взгляд упал.
И зацепился.
Сверху была переписка с отцом. Свежая, за вчера.
«не говори ей пока, она заведётся»
«ты потерпи ещё чуть-чуть»
«мать всегда была на своём горбу помешана, ты потерпи, я тебя вытащу оттуда»
Вытащу. Оттуда.
Света прочитала трижды. Потом отошла к плите и зачем-то переставила чайник с одной конфорки на другую и обратно.
Оттуда — это отсюда. Из кухни, где кресло раскладывается и складывается. Из квартиры, из которой она седьмой год не съезжала на дешёвую, потому что дешёвая — это на Темернике, а школа здесь, и надо пешком, а не автобусом в семь утра. Оттуда, где две зубные щётки, где батона всегда два, где серия в десять.
Помешана на своём горбу.
Этим горбом она снимала квартиру. Этим горбом покупала зимнюю куртку, четыре пломбы и школьную поездку в Танаис. Брекеты на консультации отсоветовали пока — сто восемьдесят тысяч, и Света полгода лежала ночами с калькулятором в голове.
Из ванной шумела вода. Она закрыла ноутбук и села.
Хотелось дождаться дочь и всё выложить. Показать, объяснить, разложить по годам. Она даже начала в голове фразу — «а ты знаешь, сколько твой папа…» — и остановилась.
Потому что она эту фразу восемь лет не говорила. И если сказать её сейчас, получится, что она молчала не из принципа, а ждала подходящего случая.
Вечером она позвонила матери. Не жаловаться. Просто чтобы кто-то родной подышал в трубку.
— Свет, ну что ты, ей-богу, — сказала Валентина Ивановна. — Девочке нужен отец. Ты не мешай.
— Я и не мешаю.
— Ты голосом мешаешь. Я тебя знаю, ты сейчас начнёшь принципиальничать.
— Мам, он ей пишет, что вытащит её отсюда.
— Ну и пишет. Мужчина, ему покрасоваться надо. Слушай меня: отпусти на месяц, наиграется и вернётся. Что ты держишь, ей же с отцом интересно.
Света помолчала.
— Мам. «Наиграется» — это про щенка.
— Ой, ну ты слова считаешь.
— Считаю.
— Я тебе как мать говорю: ребёнку нужен отец, а ты одна её тянешь и характер себе испортила.
— Испортила, — согласилась Света. — Пока тянула.
— Вот видишь, ты уже язвишь.
— Всё, мам. Спокойной ночи.
Она сидела потом на нераздвинутом кресле минут десять. Ей тридцать восемь, дочь ростом с неё, а обиднее всего до сих пор бывает от матери. Не от Артёма даже.
В четверг она отменила запись.
Отменить запись у мастера — это не «взять отгул». Это обзвонить шестерых, каждой объяснить, каждую перенести, у каждой выслушать, что «ну как же, Светочка, у меня в субботу мероприятие». Двенадцать тысяч она в тот день не заработала, и это было полбеды: две клиентки перезаписались к Ленке и у Ленки остались.
В отделе судебных приставов пахло линолеумом и старым отоплением. Она отсидела очередь, потом ещё одну, потому что сначала не туда. Написала заявление о расчёте задолженности. Девочка в форме, ровесница её первых клиенток, посмотрела бумаги:
— Вы восемь лет не подавали?
— Не подавала.
— Почему?
Света хотела сказать что-то умное и сказала правду:
— Не хотела, чтобы дочь узнала, что её отец должник.
Постановление она забрала через неделю. Три листа. Периоды, «сведения о доходах должником не представлены», расчёт исходя из размера средней заработной платы в Российской Федерации, вычтены поступившие платежи — вот они, все, редкой цепочкой, по пять, по десять тысяч, декабрь, май, снова декабрь.
Один миллион триста восемьдесят шесть тысяч четыреста рублей.
— Это основной долг, — сказала девочка. — Неустойка считается отдельно, ноль целых одна десятая процента за каждый день просрочки. Её через суд взыскивают, отдельным иском. Сумма выйдет больше самой задолженности, готовьтесь.
Света сидела на лавке в коридоре и смотрела на цифру. Не радовалась и не злорадствовала. Думала одно и то же по кругу: вот это — то, чего у нас не было. Вот на столько мы не жили восемь лет. Вот такого размера была та самая помешанность на своём горбу.
Она распечатала два экземпляра в копицентре на углу. Один убрала в сумку. Второй положила дома на стол, придавив солонкой, чтобы не сдуло сквозняком.
— Что это? — Кристина взяла листы.
— Официальный документ. Постановление судебного пристава.
— Мам, ты чего…
— Ты сядь.
Кристина села, потому что мать говорила очень ровно, а ровный голос означал у Светы совсем другое, чем крик.
— Крис, я тебя не держу, — сказала Света. — Ты взрослая, тебе решать. Только прочитай сначала. И знай: если ты уедешь к нему, платить буду я — ему.
— В смысле — ты ему?
— В прямом. Ребёнок живёт с отцом — отец подаёт в суд и получает алименты с матери. Четверть моего заработка. Я буду платить и не умру, я работать умею. Просто чтобы ты понимала, как это устроено, а то у нас в семье почему-то принято думать, что деньги на детей берутся из мужского настроения.
— Ты специально это принесла.
— Специально. Только я это не придумала. Это цифры, их пристав считал. Я их восемь лет не произносила вслух — ни тебе, ни бабушке, никому.
— Зачем сейчас-то?
— Затем, что ты уезжаешь к человеку и должна знать про него всё, а не только про пасту с шариком. Хорошее ты знаешь. Теперь знай остальное. И я тебе не запрещаю, Крис. Хочешь ехать — езжай. Хочешь вернуться — возвращайся. Дверь одна и та же.
Кристина читала. Долго. Один лист, второй. На третьем у неё покраснели уши, и Света отвернулась к раковине, потому что смотреть было бы уже давлением.
— Тут написано, что он в двадцатом вообще ничего не заплатил.
— Написано.
— А ты…
— А я работала.
— Мам.
— Всё. Больше на эту тему ни слова. Сумку тебе собрать или сама?
Кристина смотрела на неё, и Свете на секунду показалось: сейчас скажет «я никуда не поеду», и они поставят чайник.
— Сама, — сказала Кристина.
Она уехала в субботу утром.
Артём поднялся, постоял в дверях, оценивающе посмотрел по сторонам — на обои, на кресло, на кухню — и сказал:
— Ну, ты не переживай.
— Я не переживаю.
— Ей у нас будет хорошо. Комната своя, всё такое.
— Ага.
— Свет, ну скажи хоть что-нибудь.
— Зарядку ей не забудь. Она без зарядки полдня живёт, потом звонит и плачет.
— Да у неё новый телефон, там своя.
— Тем более.
Дверь закрылась. Света постояла в прихожей, посмотрела на кроссовки, которых стало вдвое меньше, и пошла раскладывать кресло, хотя было десять утра.
Потом она помнила эти одиннадцать дней по мелочам, а не по чувствам.
В первый день она заправила Кристинину кровать. Очень аккуратно, с уголками, как в санатории. И потом одиннадцать дней ходила мимо и злилась на то, какая эта кровать ровная.
Во второй в магазине рука сама взяла два батона. Дома она положила оба на стол и села. На третий один выбросила.
На четвёртый Ленка сказала: «Свет, ты худеешь, что ли?» — и Света ответила: «Некогда есть». Врать было легко, врать всегда легче, чем объяснять.
Потом позвонила мать: «Ну вот видишь, всё хорошо, ребёнок доволен». — «Ты откуда знаешь?» — «Так она мне пишет». Тебе пишет. Мне нет.
На шестой Кристина прислала картинку с котом. Света ответила сердечком и полчаса придумывала, что бы ещё написать, чтобы не выглядело, будто она навязывается. Ничего не придумала.
На седьмой клиентка спросила, где дочка. «У отца гостит», — сказала Света, и это прозвучало по-человечески, как у всех.
На восьмой она села вечером, включила телевизор, нашла сериал и выключила. Не из принципа. Просто без второго неинтересно.
На девятый вымыла окна. В октябре. Соседка снизу удивилась: «Свет, зима на носу». — «Так чтобы зимой чисто было».
Хозяйка квартиры позвонила в те же дни и сказала, что с января поднимет на три тысячи, все поднимают.
Одиннадцатый день был вторником.
В половине седьмого вечера в дверь позвонили. Не открыли ключом, а позвонили, и это напугало Свету больше всего.
На пороге стояла Кристина. С рюкзаком, в той самой толстовке, только помятой. Лицо было не заплаканное, а усталое.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
— Я это… ключи в куртке остались, я в другой уехала.
— Заходи.
Кристина сбросила кроссовки, поставила рюкзак в угол, прошла на кухню и включила чайник. Всё молча.
Света стояла в дверях и держала себя обеими руками, чтобы не начать. Хотелось задать сорок вопросов сразу. Что случилось. Он тебя обидел. Она тебя обидела. Ты ела вообще. Почему ты худая.
Она не задала ни одного.
— Мам.
— М?
— У меня телефон там остался. На зарядке забыла.
— Как ты доехала?
— На автобусе. Потом ещё на одном. По транспортной карте, — Кристина пожала плечами. — Я подумала: если возвращаться за телефоном, надо будет объяснять. А я не хотела объяснять.
Чайник щёлкнул. Она достала две кружки — две, не одну — и вдруг сказала, глядя в стену:
— Там надо было тихо сидеть.
— В смысле?
— Ну, у папы звонки важные. Он из дома работает, и надо тихо. Я в комнате сидела в наушниках. Один раз чихнула громко, он потом сказал, что не вовремя.
— Понятно.
— И Инна… — Кристина запнулась. — Она нормальная, в общем. Просто она себе готовит. Ну то есть себе, а мы как хотим. У неё питание своё, ей нельзя всякое. Я там пельмени варила.
— Умеешь?
— Научилась.
Она сказала это так, что у Светы внутри всё сжалось и одновременно захотелось смеяться. Одиннадцать дней — и человек привёз домой навык варки пельменей и знание о том, что чихать надо по расписанию.
— Мам, а ты серию смотрела?
— Не смотрела.
Кристина повернулась.
— Совсем?
— Совсем.
— Одиннадцать дней?
— Одиннадцать.
Дочь кивнула, отвернулась к чайнику и стала очень сосредоточенно наливать кипяток. Плечи у неё дрожали. Света подошла сзади и обняла — не разворачивая к себе, просто со спины, как обнимают человека, которому надо, чтобы в лицо не смотрели.
Постояли так.
— Мам, я это… ну, что я тогда сказала. Про головы.
— Забыли.
— Нет, я…
— Крис. Забыли.
— Ладно, — согласилась Кристина с явным облегчением.
Телефон зазвонил в девять.
— Ну? — сказал Артём. — Ты, значит, вот так решила?
— Здравствуй.
— Слушай, я по делу. Мне сказали, что если ребёнок живёт со мной, то платишь ты. Ты сколько платить собираешься? У тебя же там непонятно что с доходами, я всё понимаю, но давай по-честному, я тут прикинул…
Света стояла у окна.
— Артём.
— Что?
— Она дома.
Пауза.
— В смысле дома?
— В прямом. Приехала в половине седьмого. Сидит на кухне, пьёт чай.
Он молчал долго. Ребёнок собрал рюкзак, вышел из квартиры, полтора часа ехал двумя автобусами через весь город — а он не позвонил и не проверил.
— Я думал, она у подруги, — сказал он наконец.
— Не у подруги.
— Ну… — он кашлянул. — Это она сгоряча. Я с ней поговорю, вернётся.
— Поговори.
— И это, Свет. Телефон.
— Что телефон?
— Пусть отдаст. Он на Инну оформлен, там ещё двадцать месяцев платить. Если она у тебя живёт, то как бы… логично же.
Света посмотрела на кухню. Кристина сидела спиной, в наушниках, болтала ногой и что-то жевала.
— Логично, — сказала Света. — Заберёшь.
— Ну вот и хорошо, что ты понимаешь.
— Я понимаю, Артём. Я вообще много чего понимаю, ты не представляешь.
Она нажала отбой, вымыла кружку, вытерла стол и подумала, что завтра надо записать Кристину к стоматологу, а то с этими одиннадцатью днями она забыла совсем.
Мать позвонила через день.
— Ну вот, я же говорила! Наигралась и вернулась.
— Мам.
— Что?
— Она не наигралась. Она в гостях побыла. А гости — это когда тебя ждут.
— Ой, ты опять со своими словами.
— Со своими, мам. Другие мне не выдали.
Валентина Ивановна поворчала ещё немного, спросила, что Кристина ест, а потом сказала совсем другим голосом, тихим:
— Свет. Ну ты держись там.
— Держусь.
В субботу Света шла из магазина и на кассе, сама не понимая зачем, взяла бутылку колы. Полтора литра. Поставила дома на стол рядом с солонкой и ничего не сказала.
Кристина зашла на кухню, увидела.
— Это что?
— Кола.
— В смысле?
— В прямом. Пей и не объясняй.
Кристина посмотрела на бутылку. Потом на мать. И засмеялась — коротко, носом.
— Мам, я чай буду.
— Точно?
— Точно. Кола — это когда больше поговорить не о чем.
Света отвернулась к плите, потому что смотреть дочери в глаза в этот момент было нельзя.
— Мам.
— М?
— А почему батона два?
— Привычка.
Кристина взяла один, отломила горбушку и сунула в рот целиком, как в третьем классе.
— Тогда пусть будет два, — сказала она с набитым ртом. — Серию смотрим?
— Смотрим.
— Тогда чайник неси. У меня руки заняты.
Квартира сыну не досталась