Лариса так и стояла с баночкой творога в руках. Поставить её было некуда: Жанна уже переложила всё в холодильнике по-своему, и на полке, где двадцать лет лежал мамин творог, теперь теснились какие-то соусы.
— От вас вообще ничего не требуется, — повторила Жанна. — Я всё взяла на себя. Переезжаю к маме, и точка.
— Совсем переезжаешь?
— Совсем. Что мне, на съёмной сидеть, когда мама после перелома одна лежит? Я человек свободный: ни мужа, ни детей, ни ваших этих педсоветов. Мне сам бог велел.
— Жанн, это круглосуточно. Ты понимаешь, что это круглосуточно? Это не «приехала — уехала».
— Я не маленькая девочка. Сорок шесть лет.
Из комнаты донеслось:
— Девочки, не ссорьтесь!
Голос у мамы после больницы стал другой. Не слабее — виноватее. Как будто она извинялась за то, что упала в собственном коридоре, зацепившись за собственный половик.
Лариса тогда, честно сказать, выдохнула. Прямо физически, под рёбрами отпустило. Три года она возила маму по врачам, три года каждое воскресенье с семи утра была в этой двушке в Северном — постирать, помыть, перестелить, разложить таблетки по коробочке с окошками «пн-вт-ср». А в январе — гололёд, половик, перелом шейки бедра, операция и месяц, за который Лариса поседела по-настоящему. И вдруг сестра говорит: я всё взяла на себя.
— Спасибо, — сказала Лариса.
— Вот и молодец. Только, Ларис, у меня к тебе просьба.
— Какая?
— Ты приезжай, но предупреждай заранее. А то ты сваливаешься как снег на голову, и начинается: «мам, а ты пила?», «мам, а давление?». Ты её будоражишь. У нас режим.
— У нас режим, — повторила Лариса.
— Ну да. Мы ложимся в девять.
Егору она позвонила вечером, с парковки у подъезда. Брат жил в Липецке, у него там свой сервис, две смены и вечная нехватка мастеров.
— Ну и отлично, — обрадовался Егор. — Жанка хоть при деле будет. Я денег подкину, ты не переживай.
— Егор, ты Жанну двадцать лет знаешь.
— Знаю. И что? Мама при ней не одна. А ты себя загнала, на тебе лица нет.
— Ты меня в последний раз видел на Пасху.
— Ну и на Пасху не было.
Через три недели Лариса приехала, как договаривались — предупредив за день, будто в поликлинику записалась. Привезла лекарства из большой аптеки на Кольцовской, где дешевле, и тапки с задником, потому что мама уже вставала с ходунками, а старые шлёпанцы были прямой дорогой обратно в травматологию.
— Мам, я в аптеку сходила, вот чеки, — сказала она по привычке и полезла в мамин кошелёк за картой. Карты не было.
— Карта у меня, — сказала Жанна из коридора. — Так удобнее.
— Кому удобнее?
— Всем. Я же в магазин хожу, в аптеку хожу. Что мне, каждый раз к маме бежать, пин-код спрашивать? Она половину цифр не помнит.
— Я помню, — сказала мама из комнаты.
— Мам, ты не помнишь, — ласково крикнула Жанна. — Ты в прошлый раз четыре и семь перепутала.
Мама замолчала.
Всю дорогу домой Лариса прокручивала: ну а что такого? Ну карта. Ну удобнее. У сестры своих денег отродясь не было, она то маникюр на дому делала, то бросала, то опять начинала. Пусть.
Дома Сергей резал хлеб и слушал молча, как всегда. Потом спросил:
— Мамина пенсия сколько?
— Двадцать шесть четыреста.
— Угу.
И больше ничего не сказал.
За те три года, о которых потом никто не вспомнил, было вот что. Была очередь к неврологу с талоном на семь утра. Был кардиолог, который сказал «в вашем возрасте это норма», и второй кардиолог, платный, который так не сказал. Была стиральная машина, которую Лариса привезла и подключила, потому что мама говорила: «Да мне и в тазике нормально». А в январе была операция — двести восемьдесят тысяч, потому что квоту давали к маю, а мама лежала и сохла. Лариса взяла кредит на двести, добавила отпускные и продала бабушкины серьги. За серьги дали тридцать одну тысячу — она думала, что больше. Кредит ей платить ещё до октября следующего года.
Ещё была сиделка на первый месяц после выписки — двадцать восемь тысяч, тоже Ларисины.
На майские собралась родня. Мама впервые за четыре месяца сидела в кресле, при бусах, гордая.
— Жанночка-то какая молодец, — говорила тётя Валя, мамина двоюродная сестра, накладывая себе оливье. — Всё бросила, к матери переехала. Не всякая дочь так сможет.
— Не всякая, — соглашались за столом.
— А Лариска раз в неделю заглядывала, — вздохнула тётя Валя. — Ну у неё работа, я понимаю, школа, дети чужие.
Лариса как раз несла из кухни блюдо с курицей. Так и встала с этим блюдом.
Сказать? Про воскресенья, про кредит, про серьги, про сиделку, про то, что весь этот дом три года стоял на ней? И что дальше — тётя Валя скажет «ой, да кто ж считает», кто-нибудь добавит «мать святое, а вы делите», и она же окажется виноватой.
— Курица горячая, осторожно, — сказала Лариса и поставила блюдо на стол.
Вечером она мыла посуду, а Жанна стояла в дверях с полотенцем и не помогала.
— Слушай, ты чего весь вечер кислая?
— Уставшая.
— От чего? От школы своей? Так у тебя лето скоро.
Позвонила Жанна четвёртого июня, в семь вечера. Лариса как раз проверяла тетради и подложила трубку плечом.
— Ларис, я хочу поговорить как взрослый человек со взрослым человеком.
Было слышно, что она читает. Прямо слышно, как бумажка шуршит.
— Я живу с мамой четыре месяца. Сиделка на полный день в Воронеже стоит от сорока тысяч, я узнавала, могу скинуть объявления. Я делаю то же самое, только ещё готовлю, стираю и ночью встаю. Я не прошу сорок. Я прошу по двадцать с каждого — с тебя и с Егора. Плюс мамина пенсия остаётся у меня, за проживание и труд, потому что я на неё же нас с мамой и кормлю. Это по-честному.
Лариса положила ручку.
— Жанн, ты сейчас маме цену выставила?
— Я себе выставила! Своему труду! Ты, между прочим, за свой труд зарплату получаешь и не стесняешься.
— Я в школе работаю. А ты у мамы живёшь.
— Вот именно что живу! Круглосуточно! А ты приехала на два часа с котлетами и святая. Не хочешь платить — приезжай и ночуй тут сама. У ухода есть цена, Лариса. Или платите, или сами.
Через час позвонил Егор.
— Мне Жанка звонила. Ну норм в принципе. С меня двадцать.
— Ты вообще послушал, что она сказала?
— Послушал. А что не так? Человек же там сидит.
— Она не сидит. Она живёт. В маминой квартире, на мамину пенсию. И ещё сорок сверху.
— И что ты предлагаешь? — брат завёлся сразу, у него это быстро. — Мне сервис закрыть и переехать? Тебе переехать? У тебя Серёга, у тебя школа. Жанка хоть кто-то там. Не раскачивай лодку.
— Я не раскачиваю.
— Раскачиваешь. Ты сейчас начнёшь про справедливость, а кончится тем, что мама будет плакать.
Вот это была правда. Мама действительно плакала. Только раньше.
Про нотариуса Лариса узнала через две недели и не от мамы. У подъезда её поймала соседка снизу, Тамара Ильинична.
— Ларисочка, а мама-то ваша куда ездит? Я третий раз вижу: Жанна её в такси сажает, с ходунками, мучаются вдвоём. Я говорю: «Ниночка, ты в больницу?» А она молчит.
— В какую больницу?
— Так я и говорю — не в больницу. В центр они ездят. Я спросила, а Жанна: «По делам, тёть Том».
Лариса позвонила вечером. Трубку впервые за долгое время взяла мама — видимо, Жанна вышла.
— Мам, ты куда ездила?
Пауза. Долгая, на три вдоха.
— К нотариусу. Жанночка говорит, надо всё оформить, пока я в уме. Чтобы вы потом не ссорились.
— Что оформить?
— Ну… как по-честному. Она говорит: кто ухаживает, тому и квартира. — И сразу, испуганно: — Ларочка, я ничего не подписала. Я сказала — надо подумать.
— Мам.
— Я подумаю. — И совсем тихо: — Ты ей только не звони, ладно? А то она расстроится.
В субботу Лариса приехала без предупреждения. Не из хитрости — ехала с рынка мимо, с абрикосами, и подумала: я что, к матери по записи хожу?
Дверь была на защёлке, Жанна вечно ленилась запирать на замок. Лариса вошла в тамбур, поставила сумку и услышала из кухни голос сестры. Не злой. Будничный. Так говорят «вынеси мусор».
— Мам, ну ты пойми. Ты Ларке не жалуйся. Она тут два раза в месяц бывает, а потом истерику устраивает. Ты пожаловалась — она решила, что я не справляюсь. А не справляюсь — значит что? Значит, тебя в интернат сдадут. Знаешь, сколько там таких лежит? По шесть человек в палате, и никто не подойдёт.
Тишина.
Лариса стояла в тамбуре и ждала, что мама ответит. Мама, которая двадцать восемь лет отработала мастером на заводе. Которая на неё, восьмиклассницу, могла так посмотреть, что уроки делались сами. Которая тёте Вале однажды сказала три слова, после которых та молчала два года.
Мама молчала.
Лариса отступила, тихо прикрыла дверь, постояла на площадке. Потом позвонила в звонок — громко, как чужая.
— Ой, — сказала Жанна, открывая. — А ты чего не предупредила?
— Абрикосы привезла. Абрикосы не ждут.
Мама сидела в кресле, руки на коленях. Посмотрела на Ларису — и сразу отвела глаза.
— Мам, ты как?
— Хорошо, доченька. Всё хорошо.
Пили чай, и мама даже смеялась, когда Лариса рассказывала, как её второклассник Тимофей написал в сочинении «моя бабушка добрая, но громкая». А потом Лариса вышла в подъезд якобы позвонить и долго стояла у окна с выбитой форточкой.
Скандалить она не умела. Тридцать лет в начальной школе учат ровно обратному: не кричать, не унижать, договариваться. На второклассника не наорёшь. Можно только сделать так, чтобы правила стали видимыми. Чтобы все увидели, где линия.
К юристу она пошла в понедельник. Обычная контора в подвальчике у Кольцовского сквера, консультация две с половиной тысячи, сорок минут. Мужчина в очках слушал, кивал, потом достал листок.
— Записывайте. Первое: содержание нетрудоспособного родителя — это не добрая воля, это обязанность всех совершеннолетних детей, статья восемьдесят семь Семейного кодекса. Хотите по-хорошему — идёте втроём к нотариусу и заключаете соглашение об уплате алиментов на содержание матери. Твёрдая сумма с каждого, порядок индексации, всё. Такое соглашение имеет силу исполнительного листа.
— А если кто-то не хочет?
— Тогда суд. И там, имейте в виду, суд считает всех детей, даже если иск подан к одному. Второе: если ваша сестра хочет получать деньги за уход — это возмездное оказание услуг. Договор, объём, часы, оплата. Она может стать самозанятой, налог четыре процента, чек формируется в приложении за минуту. Стаж, правда, сам собой не идёт, для стажа надо добровольные взносы платить, но это уже её дело.
— А нотариус, к которому её возят?
Юрист поднял брови.
— Мать дееспособна?
— Полностью.
— Тогда варианта два. Либо завещание — но оно ничего не гарантирует ухаживающему, мать его хоть завтра перепишет, и никаких условий вроде «ухаживаешь — получишь» наш закон в завещании не допускает. Либо договор пожизненного содержания с иждивением. Вот это серьёзно: квартира переходит сразу, при жизни, с обременением. И расторгнуть его потом — только через суд и с доказательствами.
Лариса помолчала.
— То есть она может увезти маму и оформить квартиру на себя. Прямо сейчас.
— Может. Мать дееспособна, воля её. Тут никакой юрист вам не поможет. — Он снял очки. — Скажу честно: половина таких историй разбивается о то, что мать сама не хочет ничего решать. Она между вами, ей обеих жалко, и она будет молчать до последнего.
— Я знаю, — сказала Лариса.
Егору она звонила три дня. Точнее, три дня собиралась.
— Егор. Мне надо, чтобы ты приехал.
— Ларис, у меня смена…
— Егор. Один раз. Не деньгами. Ногами.
Он молчал секунд десять.
— В субботу.
Собрались у мамы в субботу, впятером с мамой в кресле. Егор привёз торт и коробку конфет, будто на день рождения, и весь вечер выглядел как человек, который зря приехал.
— Ну? — Жанна села напротив, скрестив руки. — Что за собрание?
Лариса достала картонную папку на резинке. У неё в такой обычно контрольные лежат.
— Жанн, я согласна.
Пауза.
— В смысле?
— В смысле — ты права. У ухода есть цена. Труд должен оплачиваться. Я согласна платить. Больше, чем ты просила.
Жанна медленно расцепила руки.
— Ну наконец-то. Я же говорила…
— Только оформляем всё как положено. — Лариса открыла папку. — Первое: соглашение об уплате алиментов на содержание мамы. У нотариуса, между всеми тремя. С каждого — твёрдая сумма.
— Зачем нотариус? Мы что, чужие?
— Мы родные. Родные и оформляют. Второе: счёт на мамино имя. Пенсия приходит туда, мы туда же перечисляем. Карта у мамы. Расходы — по чекам.
— По каким чекам? Я что, каждую пачку гречки фотографировать буду?
— Не каждую. Аптека, продукты общей суммой, коммуналка. Как в любой семье, где считают.
— В нормальной семье не считают!
— В нормальной семье и прайс по телефону не зачитывают, — сказал Егор, глядя в стол.
Лариса посмотрела на брата с благодарностью. Он не поднял глаз.
— Третье, — продолжила она. — Сиделка. Настоящая, приходящая. Валентина Петровна, медсестра из областной, тридцать один год стажа. Пять часов в день, пять дней в неделю, договор. Тридцать восемь тысяч в месяц. Егор даёт двадцать, я восемнадцать.
— Так это же… — Жанна начала и остановилась.
— Да. Ровно те сорок, которые ты просила себе. Только с сертификатом и договором.
— А я?!
— А ты — если хочешь получать за уход, оформляешься официально. Вечера и воскресенье, три часа в день по будням, воскресенье целиком. Четырнадцать тысяч в месяц, самозанятость, четыре процента налог. Плюс живёшь бесплатно в маминой двушке, за коммуналку платим мы.
— Четырнадцать?! — Жанна встала. — Ты меня с сорока на четырнадцать роняешь!
— Я тебя с сорока, за которые ты ни перед кем не отчитываешься, перевожу на четырнадцать, за которые есть договор. Хочешь больше часов — бери дневные, тогда Валентина Петровна не нужна и деньги твои. Ночевать, кстати, тоже кто-то должен, за это доплатим отдельно.
— Я не сиделка! Я дочь!
— Вот. — Лариса положила ладонь на папку. — Вот об этом я и хотела. Ты либо дочь, либо сиделка. Дочь — это бесплатно и по любви. Сиделка — это сорок тысяч и договор. А то, что ты придумала, — это права дочери и цена сиделки одновременно, и ни перед кем не отчитываться. Так не бывает, Жанн.
Дальше было громко.
Было про то, что Лариса всегда была правильная. Что её всегда любили больше. Что «ты в школе указки раздаёшь, вот и тут раздаёшь». Что «конечно, тебе удобно — приехала на два часа и обратно в свою жизнь». Что «я тут жизнь кладу, а вам всем удобно, чтобы кто-то один тянул, а вы деньги переводили и спали спокойно».
И в этом ведь была правда. Не вся. Но была.
— Была бы, — сказала Лариса, когда сестра выдохлась. — Если бы ты не возила маму по нотариусам.
Жанна замерла.
— Кто сказал?
— Мама.
— Мама путает.
— Мама не путает, — сказала мама.
Все обернулись. Стало слышно, как на кухне капает кран — прокладка полетела ещё в апреле, и никто её не поменял.
Лариса присела на корточки у кресла.
— Мам. Я спрошу при всех один раз. Как скажешь, так и будет. Правда так и будет.
— Не ссорьтесь, — начала мама. — Мне немного осталось…
— Мам. Ты чего хочешь?
Мама долго молчала. Потом подняла голову, и у неё задрожал подбородок — вот эта складочка, которая дрожала ещё когда хоронили отца.
— Я хочу, чтобы у меня был свой кошелёк.
Просто так и сказала. Не про квартиру, не про наследство, не про то, кто виноват.
— Мне много не надо, — заторопилась она, будто боялась, что перебьют. — Я не транжира. Я просто… Я всю жизнь свои деньги имела. Двадцать восемь лет на заводе. Я хочу знать, сколько у меня и где оно лежит. И чтобы я сама. Вот и всё.
— Мам, ты же сама просила, чтобы я…
— Не просила, — сказала мама. — Ты сказала: «Давай карту, так удобнее». А я побоялась.
Егор встал и вышел на балкон. И там курил, хотя бросил четыре года назад и всем этим хвастался.
Дальше пошло по-деловому, и это оказалось самое странное — как быстро всё стало по-деловому, когда вещи назвали своими именами.
Счёт открывали втроём: мама в такси, Лариса с документами, Егор с ходунками, потому что у банка оказались три ступеньки и пандус, по которому только в цирке кататься. Пенсию перевели туда же, заявление подали в тот же день. Карту мама положила в кошелёк, в отделение с молнией, и застегнула. Потом проверила, застегнула ли.
У нотариуса соглашение получилось на двух страницах, скучное, с «стороны обязуются». Мама подписала и сказала:
— Как на профкоме прямо.
Валентину Петровну мама сначала невзлюбила: «Ходит тут». Через неделю они уже вместе смотрели сериал и обсуждали героев так, будто это соседи с пятого этажа.
Первые две недели Жанна ходила гордая. Всем рассказывала, что вот, наконец-то её оценили, показывала подругам приложение, где капали её самозанятые рубли.
Потом приложение стало открываться реже.
Потому что цифры — вещь неромантичная. Оказалось, что «я тут круглосуточно» — это на деле утро и вечер. Что продукты на двоих — шестнадцать тысяч, а не «вся пенсия уходит». Что чеки из аптеки за месяц сложились в четыре с половиной, а не в «я всё вкладываю». Что коммуналка — пять восемьсот, и платят её теперь Лариса с Егором отдельным платежом.
И что сорок тысяч, которые Жанна просила себе, у неё не отняли — их просто отдали женщине, которая приходит в восемь утра и умеет поднимать после эндопротезирования.
— Это унизительно, — сказала Жанна в конце августа.
— Что именно?
— Всё. Отчитываться. Ты меня как воровку поставила.
— Жанн, я поставила тебя ровно туда, куда ты просилась. Ты хотела, чтобы уход был работой. Работа — это часы и деньги. Я не виновата, что по часам вышло меньше, чем на словах.
— Ты специально.
— Нет, — сказала Лариса и вдруг заметила, что говорит спокойно и внутри ничего не дрожит. — По-честному. Ты же сама просила по-честному.
Тётя Валя, конечно, обзвонила всех и сообщила, что Лариска затравила сестру бумажками. Двоюродный Ромка на дне рождения сказал: «Ну вы даёте». Больше семейного расследования не было, потому что расследовать оказалось нечего.
В середине сентября Жанна позвонила. Лариса стояла на остановке под козырьком, лило.
— Я переезжаю обратно к себе.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. — Голос был ровный, отрепетированный. — Просто меня тут не ценят. Я всё делаю, а ко мне относятся как к обслуге. Часы, чеки, договоры. Я так не могу. Я живой человек, а не машина.
— Жанн…
— И не думай, что я маму бросаю. Я буду приезжать. Как ты. По воскресеньям.
— Хорошо.
— Что «хорошо»?! Ты хоть бы расстроилась!
— Я расстроена. Просто у меня автобус.
Вечером Сергей поставил перед ней тарелку и сел напротив.
— Ну и как ты?
— Не знаю. Я всё думаю: жестоко я с ней или нет.
— А ты что сделала-то? Ты ей отказала?
— Нет.
— Ты у неё что-то отняла?
— Она так считает.
— Ларис. — Сергей отодвинул солонку. — Ты дала ей ровно то, что она вслух просила. Она сказала «у ухода есть цена» — ты назначила цену. Она сказала «оцените мой труд» — ты его оценила, ещё и больше вышло, чем она хотела с нас содрать. Просто оказалось, что за словом «уход» у неё ничего, кроме прайса, и не было.
— Она мне сестра.
— Сестра, — согласился он. — И мать тебе мать. Выбирать всё равно пришлось бы.
Егор теперь приезжает раз в месяц, привозит мандарины не по сезону и чинит всё, до чего дотянется. В прошлый раз поменял ту самую прокладку в кране.
— Что ж вы молчали-то, — сказал он. — Семь минут работы.
А в первую неделю после того, как мама получила карту обратно, Лариса приехала в субботу и застала такую картину: мама в кресле, очки на носу, телефон почти в лицо упирается.
— Мам, ты чего?
— Я заказываю, — торжественно сказала мама.
— Что заказываешь?
— Халат. В цветочек. Как молодая.
— Мам, у тебя же есть халат.
— У меня есть халат серый, больничный, и я себе в нём не нравлюсь. Мне семьдесят девять. Я, может, хочу в цветочек.
— Хочешь — бери.
— И тапки хочу. С помпонами. И грелку вот эту, с котом. Смотри, какой кот.
Лариса посмотрела. Кот на грелке был косой на один глаз.
— Мам, он косой.
— Значит, свой человек, — сказала мама и нажала «оформить».
Халат пришёл через неделю в пункт выдачи, ячейка сорок два. Лариса забирала его после уроков, стояла в очереди между двумя девчонками с розовыми ногтями и ловила себя на том, что улыбается.
Фон у халата оказался синий, цветы — огромные, как на клеёнке. Мама надела, прошлась с ходунками по коридору, повернулась у зеркала.
— Ну как?
— Хорошо, мам.
— Вот и я думаю. — Мама поправила воротник. — А то заладили: удобнее, удобнее. Кому удобнее-то? Я эту пенсию, Ларочка, теперь буду тратить безобразно. Всю жизнь на похороны откладывала, а теперь думаю: похоронят и так, куда денутся. А халат мне сейчас нужен.
— Мам, пенсия не резиновая.
— Так я и говорю — безобразно, а не бесконечно. Чайник поставь.
За какой недостаток летчики невзлюбили советский Як-40