Восьмого марта две тысячи двадцатого года Игорь подарил мне духи.
Восьмого марта две тысячи двадцать первого — набор кастрюль.
Восьмого марта две тысячи двадцать второго — напольные весы. Стеклянные, с синими цифрами, «Скарлет», семьсот сорок рублей на «Озоне».
Он поставил коробку на табуретку в кухне, а сверху положил тюльпаны, три штуки, в целлофане.
— Вещь полезная, — сказал он. — Тебе понравится.
Лиза посмотрела на меня из-за стола и опустила глаза в телефон. Ей было девятнадцать, и она уже всё понимала лучше меня.
— Спасибо, Игорь.
Весы я поставила в ванной, между стиральной машиной и корзиной для белья. Встала на них один раз, восьмого же вечером. Восемьдесят четыре и шесть.
Двор у нас длинный, с двумя лавочками и клумбой из покрышек. Летом на лавочке сидит Зоя Ивановна из первого подъезда и знает всё.
В июне мы шли с сумками от «Магнита», и мимо прошла девочка с пятого этажа — Алина, двадцать шесть лет, работает в банке на Гагарина.
Игорь остановился. Переставил пакет из правой руки в левую и посмотрел ей вслед, всю дорогу до подъездной двери.
— Игорь.
— А что? — Он повернулся ко мне совершенно спокойно. — Поль, ну ты сама подумай. Я смотрю. Я не трогаю, я смотрю. Мужику надо, чтобы глаз радовался, иначе он дома звереет. От того, что я посмотрел, тебе убыло?
— Мне неприятно.
— Ну вот, — сказал он. — Опять я виноват.
Он донёс сумки до квартиры и весь вечер был обиженный.
Восьмого марта две тысячи двадцать третьего он подарил мне абонемент в «Атлант» на Заводской. Три месяца, безлимит.
— Тут и бассейн есть, — сказал он.
Абонемент пролежал в ящике серванта до июня и сгорел. У меня работа с восьми, потом мать, потом ужин, потом бельё. Я такая одна на весь дом, ага.
Разговор был в августе, на кухне, в воскресенье.
Он сидел у окна и ел окрошку. Внизу во дворе Алина вешала на балконе полотенца.
— Поль, — сказал он, не отворачиваясь от окна. — Давай так. Или ты наконец встаёшь на эти весы и что-то с собой делаешь, или не удивляйся, что я смотрю по сторонам.
Я держала половник.
— Я не железный, — сказал он. — Я тебя не бросаю, я тебя предупреждаю по-честному. Другой бы молчал и делал. А я говорю в лицо: приведи себя в порядок, и вопрос закрыт. Это же в твоих интересах, я о тебе и говорю.
Он доел, отнёс тарелку в раковину и сам её помыл. Он всегда мыл за собой, когда считал, что сказал важное.
Я записалась в «Атлант» девятого сентября. За свои, четыре восемьсот за квартал.
Ходила три раза в неделю, полтора года. Убрала хлеб, потом сахар в чай, потом вечерние бутерброды. Первые полгода ничего не происходило, и я чуть не бросила. Потом пошло.
Четырнадцать килограммов. Семьдесят и два.
В феврале я купила себе платье. Зелёное, трикотажное, за три двести, в «Фамилии» на Кирова.
Восьмого марта две тысячи двадцать пятого он подарил мне деньги. Пять тысяч в конверте.
— Сама себе выбери. Ты теперь лучше знаешь.
Платье я надела на майские, к его сестре.
Он посмотрел на меня в прихожей, пока я застёгивала босоножки, и лицо у него сделалось такое, как будто ему подсунули не тот счёт.
— Ты это куда так вырядилась?
— К Марине.
— К Марине. — Он взял ключи. — Ну-ну.
У Марины он весь вечер сидел рядом со мной и клал руку мне на спинку стула. Когда её муж сказал «Поля, ты прям другой человек», Игорь усмехнулся и ответил: «Ага. Молодец. Только вопрос — для кого».
Домой шли пешком. Он молчал два квартала, а на третьем сказал:
— Не понимаю я тебя. Раньше тебя из дома не вытащишь, теперь платья.
— Ты сам просил.
— Я просил для себя, — сказал он. — А ты для чужих сделала.
Я остановилась под фонарём.
— Игорь, тебе-то что? Ты же смотришь на других.
— Мне и так есть куда смотреть, — сказал он и пошёл дальше.
Он понял это через два шага. Я видела по спине.
Он не признавался и не оправдывался. Он сказал: «Что за бред» — и лёг спать.
А я лежала и складывала. Автосервис на Гагарина, куда он ездил менять масло четыре раза за зиму на машине, которая проходит десять тысяч в год. Телефон, который он с осени стал класть экраном вниз. Пятница, когда он «стоял в пробке» два с половиной часа в городе, где нет таких пробок.
Женщину зовут Таня. Администратор. Я так ни разу её и не видела.
Он собрался в июне. Сложил вещи в две спортивные сумки и коробку, сказал: «Ты сама всё разрушила», — и уехал.
Лиза помогала ему нести коробку до машины. Ей двадцать два, она считает, что я «довела». Мы созваниваемся по воскресеньям и говорим про её работу.
Про то, чем всё кончилось, мне рассказала Зоя Ивановна. В октябре, на лавочке, между делом, лузгая семечки.
— Полин, а мужа-то твоего у Наили этой уже нету.
— Откуда вы знаете?
— Так у меня сваха в том доме живёт. — Зоя Ивановна сплюнула шелуху. — Выставила она его в августе. Ключи забрала и вещи вниз снесла. Он теперь на Строителей комнату снимает, у бабки одной. Говорят, ходит в тот же сервис, только теперь мимо.
Я сидела и смотрела на клумбу из покрышек. Их красили в апреле, и краска уже облезала.
Я ждала, что внутри что-то поднимется. Не поднялось ничего. Ни радости, ни жалости — только очень ровно, как будто мне сообщили прогноз погоды по другому региону.
— Ты бы ему позвонила, — сказала Зоя Ивановна. — Всё ж таки двадцать три года.
— Может быть.
Весы так и стоят в ванной, между машинкой и корзиной. Я на них больше не встаю — я и так знаю.
По вторникам и четвергам я хожу в «Атлант», и абонемент у меня теперь годовой.
Неугодная невестка