Фен пропал в среду.
Вера перевернула сумку, обшарила полку в прихожей, залезла под диван — нет фена. Профессиональный, тяжёлый, восемь тысяч отдала два года назад и берегла его больше, чем себя.
— Тимофей.
— Что?
— Фен.
Из комнаты донеслось молчание того качества, которое лучше любого признания.
— Мам, он всё равно на второй скорости гудел.
— Он на второй скорости работал!
— Ну да. Гудел и работал.
Фен лежал в коробке из-под обуви, разобранный на составляющие, аккуратно, каждая деталька в отдельном пакетике из-под завтраков. Рядом на листке был чертёж: робот с антенной, глаза-фары, подпись старательным почерком: «Модель „Помощник“. Разработчик Стрельцов Т. И., 11 лет».
— Двигатель хороший, — сказал Тимка. — Мам, ты не расстраивайся. Я тебе на день рождения новый куплю.
— С каких денег?
— С будущих.
Новый фен она купила в тот же день, а чертёж повесила на холодильник под магнит из Анапы. И каждое утро, пока грелся чайник, смотрела на этот листок и думала одно и то же: как хорошо, что тихо.
Тихо было девять лет. Не пусто — тихо. Разницу понимают только те, у кого в доме когда-то было громко.
Однушка на Победы, доплаченная мамиными деньгами с проданной дачи, — мама об этом торжественно напоминала раз в год. Комната Тимкина, диван его, у окна раскладное кресло, на нём спит Вера. Кухня шесть метров, зато окно на юг. Работа — салон «Афродита» на первом этаже, кресло в аренду, клиентки свои, записаны на месяц вперёд. У Тимки — робототехника в Доме творчества, велосипед, второе место по району в конкурсе «Инженер будущего», грамота в файлике на полке.
В четверг стригли Зинаиду Павловну.
— Верочка, ты мне сделай как тогда. Помнишь?
— Как в марте?
— Нет, как в позапрошлом году. Мне тогда все говорили: Зина, ты помолодела.
— Зинаида Павловна, в позапрошлом году у вас была своя длина. А мы с вами с тех пор прошли через каре.
— Ну так верни мне длину!
— К весне обязательно.
Люба за маникюрным столиком фыркнула так, что пилка дрогнула.
Телефон зазвонил, когда Вера уже взялась за филировку. Номер незнакомый, местный. Она вытерла руки, зажала телефон плечом.
— Слушаю.
— Вера, привет. Это Игорь.
Она не сказала «какой Игорь». Она вообще ничего не сказала секунды три. В голове очень отчётливо, как будто включили свет в кладовке, встали сентябрь, чемодан в прихожей, Тимка двухлетний на руках и фраза «я так не могу».
— Слушаю, — повторила она.
И вот первое, что он сказал. Не «как он». Не «как вы». Не «я знаю, кто я».
— Тут такое дело. Надо анализ сдать.
— Что сдать?
— Анализ. ДНК. Мне надо. Ну то есть нам. Чтобы вопрос закрыть.
Ножницы остались у неё в руке, лезвиями вниз. Зинаида Павловна в зеркале вытянула шею.
— Я на работе.
— Я быстро. Вера, только не заводись. Я не наезжаю. Мне надо знать точно.
— Что точно?
— Ну ты понимаешь что.
— Нет. Скажи словами.
Он вздохнул — так вздыхают, когда считают, что их заставляют говорить неприличное, и виноват в этом почему-то собеседник.
— Мой он или нет.
Люба потом клялась, что у Веры не дрогнуло лицо. Ни на грамм. Вера смотрела на неровный пробор Зинаиды Павловны и думала, что надо чуть выше снять, а то потом будет торчать.
— Я перезвоню, — сказала она и нажала отбой.
— Верочка, — осторожно сказала Зинаида Павловна. — Ты мне ухо не отрежь.
— Не отрежу. Я двенадцать лет в профессии.
Он перезвонил вечером, когда Тимка ушёл во двор кататься до темноты. Вера сидела на кухне и минут двадцать смотрела на пустую кастрюлю.
— Ты извини за днём. Не с того начал.
— Ага.
— Я объясню, и ты поймёшь. Я в мае в больнице лежал. Аппендицит, в тридцать восемь лет, как школьник. Ну и там анализы. И медсестра карту листает и говорит: «Стрельцов, у вас вторая положительная». А я лежу и вспоминаю: у тебя первая. Первая же?
— Первая.
— А у Тимки третья.
— С чего ты взял?
— Помню. Ему в поликлинике определяли, я бумажку видел. Третья. — Голос у него пошёл вверх. — Вера, я в интернет полез, там таблица. Группы родителей и что может быть у ребёнка. У нас с тобой третьей быть не может. Ни при каком раскладе. Я эту таблицу неделю смотрел. Я спать не мог. Лежу в палате, там дед храпит, как трактор, и я думаю: у меня же ничего своего нет. Мать умерла, когда мне двадцать было. Отца я не видел. Я думал, у меня хоть сын. А тут таблица.
Он замолчал, и стало слышно, как он дышит. И вот в эту секунду Вере стало его почти жалко. Правда почти. Сорок лет мужику, лежит с телефоном и с таблицей из интернета.
А потом он добавил:
— Вер, ты пойми. Любая мать на твоём месте сказала бы то же самое. Любая. Слова тут не работают. Мне нужна бумага. Просто для спокойствия. Ребёнку и знать не обязательно, я всё аккуратно сделаю.
Жалость смыло, как будто выдернули пробку.
— Аккуратно.
— Да! Я уже заказал набор, на маркетплейсе продают. Палочки, пробирки, инструкция. Двенадцать тысяч, я оплатил. Ты просто утром возьмёшь у него мазок за щекой, и всё, никто ничего не узнает. Хоть в виде игры сделай, дети такое любят.
— В виде игры.
— Ну да. Скажи, в космонавты берут.
— Игорь. Ты предлагаешь мне соврать моему сыну, чтобы ты потом решил, считать его своим или нет.
— Не решил! Успокоился! Это разные вещи!
— Это одна вещь. Просто у неё два названия, и одно приличнее.
Он помолчал и пошёл козырями.
— Я же не с пустыми руками. Подтвердится — я буду отцом по-настоящему. Алименты оформим официально, чтобы всё честно. Я в феврале ипотеку взял, двушка в Заречном, новый дом. Я его в квартиру впишу, долю сделаю. К восемнадцати будет своё жильё, ты понимаешь? И наследство — ну кому мне ещё? Я тебе будущее сына на блюдце несу.
— Ты квартиру у банка в залоге держишь, — сказала Вера. — Там до конца выплат ни доли, ни прописки без банка. Двадцать лет платить будешь. Ты мне сейчас предлагаешь обещание в обмен на право копаться во мне.
— Я предлагаю по-человечески решить!
— По-человечески. Хорошо. А если я скажу нет?
Пауза была короткая. Он эту фразу явно держал в кармане, отрепетированную.
— Тогда в суд. Юрист сказал: я имею право оспорить отцовство. Я записан отцом — значит, имею право проверить. И суд назначит экспертизу. Только там уже официально, ребёнка поведут, всё это будет в его документах. А тут — палочкой, и никто не знает. Тебе же лучше. Если, конечно, тебе нечего скрывать.
Вот эту фразу Вера потом вспоминала чаще всего. Не про таблицу, не про ипотеку. Вот эту.
Девять лет он был не то чтобы никем. Это, если честно, самое подлое. Исчез бы совсем — было бы проще.
День рождения — обязательно. Первое или второе января — тоже. Позвонит, скажет в трубку «сынок, ты там мужиком расти», переведёт четыре тысячи, иногда пять. Подарки всегда мимо: машинка на радиоуправлении, когда Тимка уже паял; футболка «Мой папа лучший» размера на шестилетнего. Один раз пришёл конструктор «для девочек от трёх лет». Тимка посмотрел на коробку, потом на мать и сказал:
— Мам, а можно я сделаю вид, что мне понравилось? Ему же приятно.
Одиннадцать лет ребёнку. Уже взрослых берёг.
Алименты Вера не оформляла. Из гордости, из глупости, из вечного «сама справлюсь, лишь бы не связываться». Ей все говорили — и мама, и Люба, и даже Зинаида Павловна: «Верка, оформи, это не милостыня, это по закону». А она: «Приду в суд — он решит, что мне от него что-то надо. А мне от него ничего не надо».
Ну вот. Дожили.
Люба узнала всё на следующий день — Люба узнавала всё сразу.
— Двенадцать тысяч, — повторяла она. — За пробирки. У меня на эти деньги стерилизатор новый. Верка, его накрутили.
— Кто?
— Он женился?
— В прошлом году.
— Ну и всё. Значит, есть жена, а у жены есть мать. И вот эта мать смотрит на его платёж по ипотеке, потом на чужого мальчика и говорит золотые слова: «Игорёк, ты не корми чужого». Я эту фразу в жизни раз пять слышала, и всегда с одной интонацией.
Через три дня Вере позвонила Алла.
— Здравствуйте, Вера. Я жена Игоря. Вы не бросайте трубку, я по-хорошему.
— Слушаю.
— Я не против ребёнка. Я вообще за детей. Но поймите: мы платим ипотеку, у меня своя дочь от первого брака. И когда Игорь говорит, что впишет вашего мальчика, я должна понимать, кого вписываю. Мама говорит, надо всё проверять. Она сорок лет в бухгалтерии.
— Передайте маме, что бухгалтерия — это про деньги. А тут ребёнок.
— Ну вот вы сразу в штыки. А я вам, между нами, сочувствую. Сдайте вы этот анализ, и он успокоится. Мне же с ним жить, он ночами по кухне ходит.
— Алла. А если бы у вас попросили доказать, что ваша дочь ваша? Просто чтобы кто-то поспал?
Пауза.
— Так это же другое, — сказала Алла.
В воскресенье Игорь забрал Тимку. Впервые за два года — сам, на машине, «поедем на шашлыки, мужской день». Вера отпустила. Она потом сто раз себя спрашивала, зачем. И сто раз отвечала: потому что он отец, потому что мальчику одиннадцать, и мальчик три раза переспросил, можно ли надеть новые кроссовки.
Вернулся в девять, пропахший дымом, довольный.
— Мам, мы на озере были, там мостки. И там мужик рыбу поймал, вот такую, я сам видел.
— Ел что?
— Мясо. И хлеб. Мам, а у папы машина на автомате, он сказал, в четырнадцать меня учить будет.
— В четырнадцать не учат.
— Ну на площадке.
Она мыла посуду, он качал ногой на табуретке. И вдруг совершенно будничным голосом:
— Мам, а папа сказал, мы летом сдадим анализы, и он тогда точно узнает, я его или нет.
Тарелка не разбилась. Вера очень аккуратно поставила её в сушку.
— Он тебе сказал?
— Не мне. Он по телефону говорил, я в машине сидел. — Тимка помолчал. — Мам.
— Что.
— А если я не его — я тогда чей?
Она вытерла руки. Села перед ним на корточки, хотя он был уже длинный и корточки выглядели глупо.
— Ты мой. Это первое. Второе: ты его. Это правда, и она не обсуждается, и никакая бумага её не добавит и не отнимет.
— Тогда зачем анализ?
— Потому что взрослые иногда пугаются и начинают требовать справки.
— От тебя?
— От меня.
Тимка подумал.
— Это как в бассейн? Тоже справку.
— Ага. Только тут — в семью.
— Так себе, — сказал Тимка.
— Так себе, — согласилась Вера.
К юристу она пошла в четверг. Инна Валерьевна, кабинет на втором этаже над отделением банка, чайник на подоконнике, папки до потолка. Полтора часа, две тысячи рублей, и первые двадцать минут Вере хотелось встать и уйти.
— Он в свидетельстве о рождении отцом записан?
— Записан. Мы были в браке.
— Тогда так. Он вправе обратиться в суд с иском об оспаривании отцовства, статья пятьдесят два Семейного кодекса. Согласия вашего для подачи иска не требуется. Суд по такому делу назначит генетическую экспертизу.
— То есть он имеет право на всё это.
Инна Валерьевна помолчала. Не сочувственно — профессионально. Так молчит человек, который эту фразу говорил сто раз и знает, как она падает.
— Это его право как отца. Запретить ему подать заявление не может никто. Ни я, ни участковый.
— А участковый?
— А при чём тут участковый? Он не правонарушение совершает. Он записанный отец, который хочет в суд.
— А школа? Он в школу приходил. Классной сказал, что он отец и хочет знать, в каких условиях растёт мальчик.
— И это его право. Он не лишён родительских прав, значит, вправе получать информацию.
Ольга Петровна сказала то же самое, слово в слово, у стенда «Наши достижения»:
— Вера Николаевна, я вас понимаю. Но он по документам отец, я не могу его не пустить. И вы знаете… Тимофею уже кто-то в классе сказал. Про анализы. Дети сами такое не придумывают, дети из дома приносят.
Вера доехала до дома на четвёрке, села на кухне и поняла: одна. Совсем одна против человека, у которого право.
А на другой день вернулась к Инне Валерьевне и задала другой вопрос:
— А что могу подать я?
Юрист оживилась. Юристы на этом месте оживляются.
— Вот это разговор. Первое: алименты. На будущее — одна четвёртая всех видов дохода. И за прошедший период, до трёх лет, по статье сто семь, если докажем, что вы к нему обращались, а он уклонялся. Переписки сохранились?
— У меня всё сохранилось. Я из тех, кто ничего не удаляет.
— Вы не «из тех», вы моя мечта. Второе: определяем порядок общения с ребёнком, статья шестьдесят шесть. Конкретно: дни, часы, место — в пределах города, с участием органа опеки. Отдельно пишем, что поездки за пределы города — только с вашего письменного согласия. Плюс, если надо, заявление о несогласии на выезд ребёнка за границу — это через подразделение по вопросам миграции. Третье. Экспертизу он хочет домашнюю, из коробки. Такое заключение в суде не имеет никакой силы, и потом он вам двадцать лет будет рассказывать, что вы неправильно палочкой провели.
— И что делать?
— Хочет процедуру — пусть будет процедура. Аккредитованная лаборатория, паспорта, фотографирование при отборе, акт, заключение с подписями и печатью. Оплата — его, он заказчик спокойствия. И перед этим фиксируем его требования: у нотариуса делается протокол осмотра переписки. Чтобы никто потом не сказал, что вы всё выдумали.
Вера слушала, и внутри было странное чувство. Не радость. Ровно.
— То есть я соглашаюсь на экспертизу?
— Вы её назначаете, — поправила Инна Валерьевна. — Разница огромная.
Встретились в кафе у автовокзала. Не дома, не в машине. Люба сидела через два столика с телефоном и делала вид, что зашла за кофе.
Игорь пришёл в рубашке. Он всегда, когда чувствовал себя виноватым, надевал рубашку, — Вера это ещё десять лет назад заметила.
— Ну? Надумала?
— Надумала. — Она достала синюю папку за сорок рублей. — Второе августа, десять утра. Лаборатория на Кирова, рядом с бывшим кинотеатром. Паспорт свой возьми, свидетельство о рождении я беру. Оплату делаешь ты, вот реквизиты, двадцать пять тысяч.
Он смотрел на папку, как на осу.
— Двадцать пять? У меня набор за двенадцать лежит.
— Твой набор — игрушка. Ты сам сказал: слова не работают, нужна бумага. Значит, бумага будет настоящая. Оригинал остаётся у меня, тебе копия.
— У тебя?
— У меня. Дальше. — Она перевернула лист. — Я подала иск. Алименты — четверть дохода, плюс за прошедшие три года. И порядок общения: вторая и четвёртая суббота месяца, с одиннадцати до девятнадцати, в городе. За город — только с моего письменного согласия.
— Ты в суд на меня подала? — Он привстал. — Я к тебе по-человечески!
— Ты ко мне с пробиркой.
И тут она заметила интересное: она говорит тише, чем когда садилась. Совсем тихо. А он от этого делается громче.
— Я, между прочим, помогал!
— Четыре тысячи на день рождения — это не помощь, это открытка с переводом. Кружок две тысячи в месяц. Обувь каждые полгода, потому что нога растёт. Брекеты в прошлом году — девяносто тысяч, я в рассрочку на два года взяла, ещё плачу. Ты знаешь, сколько стоит одиннадцать лет ребёнка? Я знаю. У меня записано, я по-другому не умею.
— Я не отказываюсь платить!
— Замечательно. Теперь будешь платить по решению суда, а не по настроению.
Он сел. Помял салфетку.
— Вера. А если результат будет не тот?
— Тогда ты вздохнёшь и уедешь. А я останусь с сыном. Как последние девять лет.
Второго августа, коридор, пахнет краской и линолеумом. Тимка сидел с леденцом — Вера ему всё объяснила заранее, без космонавтов, потому что врать одиннадцатилетнему бессмысленно: он всё равно догадается, только доверие потеряешь.
— Мам, а это больно?
— Нет. Палочкой по щеке проведут.
— И всё?
— И всё.
— Ерунда какая-то, — сказал Тимка солидно.
Игорь пришёл за пять минут, бледный, с квитанцией. Сел через один стул. Смотрел не на сына, а в стену, и колено у него дёргалось.
— Тим. Ты как?
— Нормально.
— Ты не думай ничего. Это формальность.
— Пап. А если бы оказалось, что я не твой — ты бы всё равно приезжал?
В коридоре стало слышно, как в кабинете щёлкает принтер.
— Ну ты чего спрашиваешь-то.
— Я просто спросил.
— Ну… это же по-другому уже.
— Понял, — сказал Тимка и убрал леденец за щёку. — Мам, а мы в Дом творчества успеем? Мне детали забрать.
— Успеем.
Заключение было готово через одиннадцать дней. Вера забирала одна. Девяносто девять целых и девятки после запятой. «Отцовство не исключается». Фамилия, подписи, печать.
Торжества она не почувствовала. Устала, как после смены в четырнадцать голов. И ещё было злое, кривое: этот лист теперь не её слово. Не «любая мать сказала бы то же». Лист с печатью.
Игорь позвонил вечером. Голос обмякший.
— Ну вот. Я же говорил, всё нормально будет.
— Ты другое говорил.
— Ну а что мне было делать, если у меня вторая, а у него третья…
— У него вторая, — сказала Вера. — Я специально в поликлинике карту смотрела. Вторая положительная, запись от четырёх лет. Третья была у твоей матери, ты сам мне когда-то рассказывал, когда её кровь искали. Ты цифру перепутал.
Он молчал долго.
— Погоди. То есть я…
— Ты неделю не спал из-за того, чего не проверил. И ни к одному врачу не зашёл, врач бы тебе за пять минут объяснил. Ты сразу пошёл на маркетплейс.
— Ну извини. Правда извини. Дурак я.
— Ты не дурак. Ты испугался и решил, что за твой испуг заплатим мы с Тимкой.
Он вдруг усмехнулся, невесело.
— А знаешь, что теперь? Аллина мать с меня требует справку из бухгалтерии. Хочет своими глазами видеть, сколько с меня будут удерживать. Говорит, должна понимать, куда идут семейные деньги.
— Порядок у вас в семье такой, — сказала Вера. — Сначала справка, потом всё остальное.
Суд был в сентябре, без криков. Четверть дохода, за прошедший период взыскали — переписки пригодились. Порядок общения: вторая и четвёртая суббота, с одиннадцати до девятнадцати, в городе, вывоз — только с её письменного согласия. Игорь два месяца платил сам, потом «закрутился», и Вера, не написав ни одного гневного сообщения, отнесла исполнительный лист приставам. Стало удерживаться с зарплаты, каждый месяц, без «я забыл» и «зайди, налом отдам».
Люба, когда услышала, сказала:
— Верка, ты стала предсказуемая. Мужчины предсказуемости боятся сильнее, чем крика.
По субботам он приезжал. Не всегда — раз через раз, но приезжал. Озеро, картинг, один раз шиномонтаж, где Тимка два часа сидел счастливый и весь в масле. И самое неудобное в этой истории — что монстром он не оказался. Обычный.
А в октябре, в субботу, во дворе, Тимка сидел на скамейке и налаживал робота: тот ездил по кругу и упрямо не видел бордюр. Игорь стоял рядом с большой коробкой — квадрокоптер, дорогой, из тех, что покупают, когда хочется быстро что-то закрыть.
— Тим, поехали в парк запускать?
— Пап, погоди, у меня датчик глючит.
— Ну датчик потом.
— Датчик — это самое интересное, — сказал Тимка, не поднимая головы.
Игорь отошёл к подъезду, где стояла Вера. Покашлял.
— Вер. Я всё осознал, честно. Я теперь понимаю, что у меня сын есть. Настоящий.
— С бумагой.
— Ну ты понимаешь, о чём я. — Он потёр шею. — У меня с Аллой… сложно там. Мать её эта. Слушай, а может, попробуем заново? Ты же одна. Тимке отец в доме нужен каждый день, а не по субботам. Я бы вернулся. Я же теперь знаю.
Вера думала, что надо сказать что-то громкое. А вышло тихо.
— Ты весной попросил у меня справку на сына. Ты её получил, по правилам, за свои деньги. А справку на меня я тебе не дам.
— В каком смысле?
— В том, что ты просишь ещё один допуск. Сначала к нему, теперь ко мне. Так не начинают, Игорь. Ты сначала проверил, а потом решил любить. У меня закрыто.
— Значит, из принципа одна будешь сидеть?
— Я не одна. У меня сын, работа и мама.
Он постоял, сказал: «Ладно, я в следующую субботу», — и пошёл к машине. Коробку оставил на скамейке.
— Мам, — сказал Тимка, ковыряя провода. — Уехал?
— Уехал.
— В субботу приедет?
— В следующую. По графику.
— Ага. Мам, смотри! Объехал. Я порог понизил, он теперь бордюр видит.
Робот пополз по асфальту, обошёл бордюр, ткнулся в кроссовку Веры и остановился. Колёса от машинки, корпус от её старого фена, антенна из вязальной спицы.
Коробку с квадрокоптером Вера занесла домой и поставила в шкаф, на антресоль. Заключение лежало в комоде, в той же синей папке, вместе с решением суда и постановлением пристава. Она его больше не открывала.
Вечером Тимка ел макароны и рассказывал, что в декабре районные соревнования и что им нужен второй датчик, восемьсот рублей.
— Купим, — сказала Вера и записала в блокнот: «датчик — 800».
– У тебя пусто, потому что ты опять всё куда-то дел, а я устала быть твоим бессрочным беспроцентным кредитом. – отрезала я.