Оба уснули в одну минуту. Я села на пол в коридоре, спиной к тёплой батарее, и взяла кружку с остывшим чаем.
Тишина в квартире, где пять месяцев живёт двойня, стоит дороже любого отпуска.
Звонок в дверь ударил в семь двадцать утра.
Римма Витальевна стояла на площадке в расстёгнутом пуховике, с пакетом в руке.
– Открывай, я на минуту, – сказала она и вошла первой.
Я успела только отступить к вешалке. Свекровь прошла в кухню, поставила пакет на стол и оглянулась.
– Ксюша, ты что, на полу сидела? – спросила она. – Продует, кто тогда с мальчишками останется?
– Они же только заснули. Оба сразу, первый раз за трое суток.
– Так и убралась бы, пока спят. А ты сидишь.
Она открыла холодильник и постояла перед ним, как перед витриной в магазине. Потом закрыла дверцу и повернулась к сушилке.
– Бутылочки с вечера стоят?
– С ночи. Ночью было три кормления.
– У меня Артём в люльке лежал, и второй рядом, племянник, я его нянчила. И всё блестело.
Мы въехали в эту двушку позапрошлой весной, ипотека на двадцать лет, кухня такая, что стол еле влез.
– Я, между прочим, гараж отцовский продала, чтобы вы сюда въехали, – сказала свекровь.
С того дня она входит сюда так, как входят в собственную прихожую.
Свекровь достала из пакета банку с кашей и поставила её на видное место, к чайнику.
– Пора уже прикорм. Худые оба.
– Врач сказала – с шести месяцев.
– Врачи много чего говорят. Ты кашу-то свари, они спать будут, и ты выспишься.
Она провела пальцем по столешнице, посмотрела на палец и вытерла его о полотенце. Полотенце потом повесила по-своему, сгибом внутрь.
– А в понедельник у тебя раковина до вечера полная стояла.
Я подняла голову.
– Вы в понедельник не приходили.
– Я и без глаз всё вижу, – сказала она и засмеялась, довольная.
В комнате заворочался Лёва. Я пошла к кроватке, взяла его на руки, вернулась на кухню уже с ним и села боком, чтобы было видно вторую кроватку.
Свекровь смотрела, как я его держу.
– Ты его неправильно берёшь. Головку выше.
– Ему уже пять месяцев, он голову сам держит.
– Всё равно выше.
Я молчала, потому что молчать было дешевле. За окном светало поздно, октябрьское, серое, и во дворе кто-то долго скрёб лёд со стекла.
Артём уходил в шесть утра и возвращался в девять вечера. Он менеджер по продажам, у него план, у него клиенты, у него телефон, который не выключается даже за ужином.
Всё дневное – мои. Ночное – тоже.
– Римма Витальевна, – сказала я. – Я вас прошу об одном. Звоните, пожалуйста, перед тем как приехать.
Она поставила чашку.
– То есть я теперь по записи?
– Не по записи. Просто позвоните. Мы можем спать, можем гулять, можем быть у врача.
– Я мать. Я что, чужая?
– Вы не чужая. Позвоните – и я открою.
Она молчала долго. Потом встала, надела пуховик прямо на кухне, вышла в коридор и остановилась у вешалки. На крючке рядом с моей курткой висел запасной комплект ключей, на кольце с брелоком-ёлочкой.
– А это чьи?
– Запасные. Мы никому не давали.
– Пусть висят, – сказала свекровь и вышла.
Дверь захлопнулась. Лёва вздрогнул на руках, и в комнате тут же заплакал Захар.
В субботу я услышала на площадке два голоса.
Открыла с Захаром на руках. Римма Витальевна стояла с ведром и пакетом тряпок, а рядом с ней – Лидия Фёдоровна из семьдесят четвёртой, в халате поверх кофты.
– Лида, зайди, покажу мальчишек, – сказала свекровь и шагнула через порог.
Соседка вошла осторожно, боком.
Я стояла в коридоре, а они уже разулись и разошлись: свекровь на кухню, Лидия Фёдоровна к кроваткам.
– Ой, какие! Один в отца прямо.
– Оба в отца, – сказала Римма Витальевна из кухни. – Ксюш, а это что у тебя в холодильнике стоит?
Я пошла на голос.
Она держала в руке контейнер со сцеженным молоком. Держала за самый край, двумя пальцами, как держат что-то испорченное.
– Оно вторые сутки тут.
– Оно с утра. Шесть часов.
– Не буду я рисковать детьми, – сказала свекровь и вылила молоко в раковину.
Вода шумела долго, дольше, чем нужно. Я смотрела, как в сливе крутится белое, и считала про себя до пяти, чтобы не сказать при соседке то, что уже стояло в горле.
Свекровь открыла кран и вымыла контейнер.
– Теперь по-человечески.
Дальше она работала быстро. Перевесила полотенца. Переставила стерилизатор с подоконника на верхнюю полку, потому что «на окне сквозняк». Сдвинула сушилку к батарее и вынула из неё все бутылочки, чтобы перемыть заново.
– Лида, ты посмотри, как живут, – сказала она, не оборачиваясь. – Двое детей, а на плите вчерашнее.
Лидия Фёдоровна кашлянула в кулак и промолчала.
– Я в эту квартиру девятьсот тысяч вложила, – продолжала свекровь. – Первый взнос весь мой, до копейки. Я имею право посмотреть, в чём мои внуки живут.
Захар начал выгибаться у меня на руках и заплакал. Из комнаты откликнулся Лёва. Стало шумно так, как бывает только с двойней: два голоса на разных нотах, и оба зовут тебя.
Я положила Захара в кроватку, взяла Лёву, покачала, положила обратно и вернулась на кухню.
Свекровь стояла у раковины с моей губкой в руке.
– Римма Витальевна, – сказала я. – Я вас сегодня не звала.
Она обернулась.
– Что?
– Я вас не приглашала. Вылейте воду и идите уже домой.
В кухне стало очень тихо. Лидия Фёдоровна замерла в дверях, прижав к груди сумочку, которую так и не выпустила из рук.
– При людях, значит, – сказала свекровь.
– При любых людях. Я вас не звала.
Она положила губку на край мойки. Аккуратно, ровно, как кладут на стол приговор.
– Ну хорошо, – сказала она. – Хорошо.
Свекровь оделась в прихожей, долго и молча. Ведро оставила посреди кухни, полное серой воды.
Лидия Фёдоровна вышла за ней, но у порога задержалась и повернулась ко мне.
– Свекровь – не чужая, Ксюша. Она вам деньги давала.
– Давала, – сказала я.
Соседка ждала продолжения. Я его не дала.
– У меня в том году личинку меняли, – сказала она уже на площадке, чтобы сгладить. – Объявление на двери подъезда висит, парень за час приехал.
Дверь закрылась. Я вылила воду из ведра и вымыла бутылочки заново, потому что не помнила, какие из них она успела перемыть, а какие только достала.
Вечером Артём разулся и сразу сел на табуретку в коридоре, не снимая куртки.
– Мама звонила. Сказала, ты её выгнала при соседке.
– Я попросила её уйти. Она пришла без предупреждения и вылила сцеженное молоко.
– Ксюш, она помочь хотела.
– Я не просила такой помощи.
Он потёр лицо ладонями.
– Она плакала в трубку. Ты можешь просто потерпеть? Ну ходит и ходит.
– Она ходит уже каждые три дня.
– И что? – сказал Артём. – Это её деньги в этой квартире тоже лежат.
Он встал, ушёл в ванную и включил воду. Я осталась в коридоре одна и посмотрела на крючок у зеркала.
Запасные ключи висели на месте, брелок-ёлочка блестел под лампой.
В среду она пришла в девять утра, и я открыла, потому что была уверена, что это доставка со смесью.
Римма Витальевна вошла без пакета, без ведра, в одной руке – телефон, в другой – сумка.
– Я ненадолго. Мне надо посмотреть, как вы тут.
Мальчишки лежали на развивающем коврике, оба голосили от радости, потому что я только что закончила гимнастику. На кухне стояла кастрюля, в комнате сохло бельё на стуле.
Свекровь прошла по квартире кругом, как обходят участок.
– Бельё на стуле.
– Сушилка занята бутылочками.
– Вот об этом я и говорю, – сказала она и остановилась посреди комнаты. – Ксюша, я решила. Я буду приезжать к вам каждый день, к девяти. Пока ты не наладишь тут порядок.
Я села на диван.
– Каждый день?
– С понедельника и начну. Утром проверю, что ты встала, что дети чистые, что на кухне не гора. Потом поеду по своим делам.
– Проверите?
– Ну а как это назвать? – Она пожала плечами. – Я говорю как есть. Тебе двадцать девять лет, а ты с двумя не справляешься. Мне за сына обидно, он приходит в бардак.
Я хотела ответить, но не успела.
Свекровь вышла в коридор, сняла с крючка запасные ключи и опустила их в сумку. Спокойно, не пряча руку, как берут своё.
– Чтобы тебя не будить в девять, – сказала она.
Я встала с дивана.
– Отдайте ключи.
– Ксюша, не устраивай.
– Отдайте. Это ключи от квартиры, где живут мои дети.
– И мой сын, – сказала она. – Артём разрешил.
Вот на этом слове меня и повело. Не на молоке, не на каше, не на «ты неправильно берёшь». На двух словах – «Артём разрешил».
– Тогда я скажу так, – сказала я и услышала свой голос со стороны, ровный и чужой. – Если ключи не вернутся до воскресенья, я поменяю замок.
Свекровь застегнула сумку.
– Ну-ну, – сказала она. – Меняй. Квартира моего сына.
Дверь закрылась. Лёва на коврике перевернулся на живот в первый раз в жизни, и я это пропустила, потому что стояла в коридоре и смотрела на пустой крючок.
Вечером я позвонила Жене. Мы с ней рожали в один месяц, только у неё старший уже в саду.
– За такие деньги она себе, считай, абонемент купила, – сказала Женя сразу. – Дороговато вышло. Отдай ты ей всю сумму – и всё, она никто, никаких прав. Займи у своей мамы, она тебе не откажет.
– Не откажет. Она пенсию по копейке складывает, снимет всё до рубля и не откажет.
– Ну так позвони ей сегодня.
– Не позвоню.
– Почему?
Я стояла у окна, смотрела на фонарь, под которым мужчина выгуливал таксу в комбинезоне, и молчала.
Потому что пришлось бы объяснять, зачем мне деньги. А объяснить – значит сказать вслух, что я не справилась. Мама живёт в Кинешме, приезжала к нам один раз, на выписку, и до сих пор рассказывает соседкам, как хорошо я устроилась.
– Не хочу просить, – сказала я. – Ни у кого.
– Ксюх, это гордость.
– Пусть гордость.
Артём пришёл в половине десятого, поел, лёг на диван и уснул с телефоном на груди. Я забрала телефон, чтобы поставить на зарядку, и в этот момент экран загорелся.
Сообщение от «Мама».
На фотографии была моя раковина. Три бутылочки, ковшик, тарелка. Снято сверху, от двери, сегодня утром – по свету видно, что утро.
Я разблокировала телефон. Пароль – дата рождения мальчишек, он сам мне говорил.
Чат был длинный. Я листала вверх, вверх, вверх.
Фотография плиты. Фотография коридора с коляской. Фотография корзины с бельём, снятая от порога ванной.
Отправитель – Артём.
На диване зашуршало.
– Ты чего не спишь? – спросил он, не открывая глаз.
– Ничего. Спи.
Он повернулся к спинке и засопел. Я осталась стоять посреди кухни с его телефоном в руке и читала дальше.
«мам, вот, опять».
«мам, я поговорил, толку ноль».
«приезжай, посмотри сама, я так больше не могу».
И её ответы. «Не переживай, сынок. Я разберусь».
– Ясно, – сказала я вслух, тихо, чтобы не разбудить никого в этой квартире.
В понедельник её здесь не было. В то утро Артём вышел из дома, как всегда, в шесть, и у самой двери, уже с площадки, снял мою раковину и отправил матери.
Я положила телефон на зарядку экраном вниз и пошла умываться.
В четверг в семь утра пришло сообщение. «Ксюша, в понедельник буду к девяти. Приготовь список, что купить, я по дороге зайду в магазин».
Я набрала её номер.
– Римма Витальевна, верните ключи.
– Ксюша, я занята, – сказала она и сбросила.
Я покормила обоих, уложила Лёву, посадила Захара в шезлонг у двери ванной и вышла в подъезд в тапках, придерживая дверь ногой.
На двери подъезда, поверх старых объявлений про доставку воды, висело новое. «Замки. Вскрытие. Установка. Круглосуточно».
Я сфотографировала номер, поднялась к себе и позвонила прямо из коридора, стоя над шезлонгом.
– Личинку поменять. Сегодня можете?
– После десяти могу, – сказал мужской голос. – Адрес диктуйте.
Мастер приехал в начале одиннадцатого. Молодой, в рабочей куртке, с чемоданчиком, вытер ноги о коврик, не спрашивая.
– Личинку менять будем или весь механизм?
– Личинку.
– Дверь хорошая, механизм рабочий. Двадцать минут.
Он работал, а я стояла рядом с Захаром на руках. Лёва спал. В подъезде хлопали двери, кто-то тащил вниз санки, хотя снега ещё не было.
– Сколько ключей? – спросил мастер, не поднимая головы.
Я посмотрела на пустой крючок у зеркала.
– Два.
Он собрал инструмент, дал мне два ключа в целлофановом пакетике, проверил дверь на открытие и закрытие. Взял деньги, расписался в квитанции, ушёл.
Я закрыла дверь и повернула новый ключ. Звук был другой – короче и чище, чем раньше.
В понедельник, без пяти девять, я услышала лифт.
Потом – скрежет. Металл о металл, раз, другой. Ключ входил, но не проворачивался.
Звонок. Долгий.
– Ксюша! – Голос из-за двери. – Ксюша, открой, замок заело!
Я подошла к двери и встала так, чтобы видеть в глазок.
Римма Витальевна стояла на площадке с сумкой и с двумя пакетами. В пакетах – каша и, кажется, апельсины.
– Замок не заело, Римма Витальевна. Замок тут новый.
Пауза была секунды три.
– Ты что сделала?
– Поменяла личинку. В четверг.
– Открой немедленно!
– Нет.
Она ударила ладонью по двери. Один раз, второй.
– Это квартира моего сына!
– Собственники – мы с Артёмом, оба. – Я говорила негромко, потому что за спиной спали дети. – Вы нам помогли. Помощь – это не доля.
– Я тебе, значит, чужая? Я бабушка!
– Вы бабушка. Внуков будете видеть тогда, когда я вас позову. Позвоните накануне – и я вас встречу.
– По приглашению?! К родным внукам?!
– По приглашению.
– Ты детей от бабушки прячешь! – Голос сорвался. – Я им апельсины везла!
– Апельсины им рано. И я никого не прячу. Позвоните накануне, и вы будете сидеть с ними хоть весь день. Без ключа.
– Мне звонить, чтобы попасть к своим внукам?
– Мне звонят, когда идут ко мне домой.
На площадке щёлкнул замок семьдесят четвёртой. Лидия Фёдоровна вышла в халате и остановилась у своей двери, ничего не говоря.
– Лида, ты слышала? – закричала свекровь. – Меня не пускают! Меня, которая им эту квартиру покупала!
Соседка посмотрела на дверь, потом на неё.
– Римма, ну ты потише, там же дети спят.
Свекровь ещё раз ударила по двери – теперь сумкой, глухо.
– Артём приедет – он тебя выставит! – крикнула она. – Ты в этой квартире никто!
Я не ответила. Я стояла и смотрела в глазок, и в глазке было выпуклое, круглое лицо женщины, которая тридцать лет одна поднимала сына и была уверена, что делает всё правильно.
Она подождала. Собрала пакеты. Пошла к лифту.
Лифт загудел, поехал вниз, стих.
Я села на пол в коридоре, там же, где сидела в тот вторник с холодным чаем. В квартире было тихо – по-настоящему, до звона в ушах. Захар вздохнул во сне за стенкой, и я услышала этот вздох. За два месяца я его ни разу не слышала.
Артём приехал в девятом часу.
Я услышала, как он ковыряется ключом, и открыла сама.
– Что за фигня?
– Замок новый. Твой ключ на тумбочке.
Он взял ключ, повертел, посмотрел на меня.
– Ты в своём уме? Ты замок поменяла, не сказав мне?
– Я сказала. В среду, при твоей матери. Если ключи не вернутся до воскресенья – поменяю.
– Я думал, ты так, для красного словца.
– Нет.
Он прошёл на кухню, налил воды, выпил стоя.
– Мама сегодня три часа плакала. Она к нотариусу собралась, слышишь? Свои деньги требовать.
– Пусть требует.
– Ксюш, ты понимаешь, что ты сделала? Она мать. Она мне гараж отцовский продала, чтобы у нас крыша была.
– Я помню.
– И что теперь? – Он поставил стакан. – Мне между вами разорваться?
– Тебе – ничего. Тебе даже ключ менять не надо, вот он лежит.
Артём сел за стол и долго молчал.
– Давай так, – сказал он потом. – Я у неё заберу ключи. Сам. Отдам тебе, положишь куда хочешь. А ты вернёшь старый замок и скажешь ей, что погорячилась.
– Нет.
– Почему нет? Ты же этого и хотела!
– Я хотела, чтобы она их отдала. В среду. Она не отдала.
– Ксюш, это же гордость чистой воды.
– Пусть гордость, – сказала я во второй раз за неделю, и мне это уже не показалось странным.
Вот здесь я могла сказать. Открыть его же телефон, найти этот чат и положить экраном вверх на стол, между нами.
Я не сказала.
– Ключ на тумбочке, – повторила я и ушла к мальчишкам.
Он стоял на кухне ещё долго. Потом лёг спать на диване в комнате, как ложился всегда, потому что в спальне стоят две кроватки и в спальне ночью не спят.
Всю следующую неделю телефон разрывался. Двоюродная тётка Артёма из Иванова. Крёстная. Женщина из её бывшего цеха, которую я видела один раз на свадьбе.
Всем она рассказала одно и то же: невестка сменила замок и не пускает бабушку к внукам.
Про ключи, взятые с крючка, не рассказала ни разу.
В пятницу позвонила Женя.
– Мне твоя свекровь написала в «Одноклассниках», – сказала она. – Спрашивает, знаю ли я, какая ты.
– И что ты ответила?
– Что знаю.
Мы обе засмеялись, а потом она замолчала и добавила уже другим голосом:
– Ксюх, а если она правда к юристу пойдёт?
– Пусть идёт.
– Деньги-то отдавать придётся.
– Придётся – отдадим. Ипотеку тянем, и это вытянем.
Прошло полтора месяца.
Римма Витальевна была у нас дважды. Оба раза я звонила ей сама, накануне, и оба раза она приходила ровно к назначенному времени, минута в минуту.
Куртку не снимала. Сидела на краю дивана, держала на коленях Лёву, говорила с ним, а со мной – только через него: «Скажи маме, что тут дует», «Скажи маме, что тебе кашу пора».
Уходила через сорок минут. В дверях спрашивала одно и то же:
– Ключи-то отдашь?
– Нет.
– Ну-ну.
Извинений не было. Их и не будет – она до сих пор уверена, что её выгнали из дома, за который она заплатила.
Артём передал в декабре: после праздников мать пойдёт к юристу, узнавать, как вернуть свои деньги. Может, пойдёт, а может, и нет.
А ещё он больше не фотографирует раковину. Или фотографирует, а я просто не проверяю.
Победа – но стоила ли она того?
В прихожей на крючке висят два ключа. Третьего не будет.
Молча собрала чемодан муженку