Я купила антоновки на пирог. Три кило, самой мелкой – она душистее.
В воскресенье обещали приехать внуки, и я всю дорогу прикидывала, хватит ли сахару.
На лестнице пахло чужими духами. Сладко, как леденцом.
Дверь моей квартиры была приоткрыта.
В коридоре стояли сумки. Шесть клетчатых баулов, а между ними – детский самокат с розовым рулём.
– Мам, ты только не начинай, – сказала Яна из кухни. – Мы ненадолго.
Она грела ладони о мою чашку. Три года как она мне уже не «мам», а бывшая жена моего сына.
– Ты как вошла? – спросила я.
– Ключом.
– Ты говорила, что потеряла его. Два года назад говорила, при Люсе, на этой самой площадке.
– Нашёлся, – Яна улыбнулась. – Хорошо же, что нашёлся.
В большой комнате у окна уже стояла раскладушка. Ромка лежал на диване в куртке и в наушниках. Ася сидела на полу и выкладывала фломастеры в ряд, по одному, будто ей за это платили.
Я поставила яблоки на табурет и пальто снимать не стала.
– Яна. Что это такое.
– Это временно, – она наконец подняла глаза. – У нас трубы. Ремонт. С детьми там невозможно, пыль столбом.
– Ремонт делают летом.
– А прорвало в марте, – сказала она. – И ещё. Мне надо прописаться. И детей прописать. Твой дом закреплён за двадцать третьей гимназией, а мой – нет.
Она сказала это так же ровно, как про трубы, и нигде даже не сбилась.
– Заявления принимают с первого апреля, – добавила она, будто я спорила. – Без прописки Асю возьмут только в июле, если места останутся. А они не остаются.
– Нет, – сказала я.
– Что «нет»?
– Прописки не будет.
Яна поставила чашку. Аккуратно, без стука. Так ставят, когда репетировали.
– Зоя Тимофеевна, – сказала она уже другим голосом. – Я же не милостыню прошу. Я прошу бумажку.
– Бумажку.
– Штамп. От тебя не убудет.
Я отработала на почте тридцать один год, за окошком, с восьми до восьми через день. И я очень хорошо знаю, что бывает с людьми, которые считают штамп бумажкой.
– У Кости съёмная, – сказала я. – Пусть у себя прописывает.
– В съёмной нельзя, хозяйка не разрешит. Ты же понимаешь.
– Понимаю. Потому ты и приехала ко мне.
Ася подняла голову от фломастеров и тут же опустила обратно.
– Это твои внуки, – сказала Яна.
– Это мои внуки. А ты мне никто уже три года.
– Зато они не никто.
Я взяла две сумки и вынесла на площадку. Потом ещё две. Яна стояла в дверях и смотрела, как я хожу мимо неё, и с места не сдвинулась.
– Ты серьёзно? – спросила она.
– Самокат забери сама. Он твой.
Из соседней двери выглянула Люся, в халате, с телефоном в руке.
– Зой, помочь?
– Спасибо. Я сама.
Яна не подняла ни одной сумки. Она достала телефон, нажала два раза и заговорила громко, чтобы слышала и я, и весь подъезд.
– Кость. Твоя мать выносит вещи на лестницу. При детях.
Потом убрала телефон и сказала мне уже тихо:
– Он вечером приедет. Он сказал, что ты согласишься.
Я закрыла дверь и набрала Костю сама. Он не взял. Через десять минут я набрала ещё раз – опять не взял, а на третий раз сбросил после первого гудка, и я поняла, что он сидит с телефоном в руке.
Сумки простояли на площадке до вечера. Я слышала, как их заносят обратно, по одной, и как Яна шикает на Асю, чтобы та не гремела самокатом. Выходить и выносить их снова я не стала. Не потому, что передумала. Просто в девять часов вечера, при соседях и при детях, я не хотела делать из своей квартиры цирк.
Ромка вышел на кухню, когда я мыла чашку.
– Ба, а мы надолго?
– Спроси у мамы.
– Я спрашивал, – сказал он. – Она говорит, что ты решаешь.
Утром сумки снова стояли в коридоре.
– Дети ночью замёрзли, – сказала Яна, не оборачиваясь от плиты. Она жарила гренки на моей сковороде.
Я забрала со стола квитанции за февраль, сложила их в конверт и стянула резинкой. Тридцать лет за окошком – руки сами. Конверт лёг в комод, во второй ящик, под полотенца, где паспорт и документы на квартиру.
– Бабушка, а ты нам пирог испечёшь? – спросила Ася.
– Испеку. В воскресенье.
– А мы уже тут, – сказала она и посмотрела на меня снизу вверх, очень довольная.
В двенадцатом часу Яна позвала на чай Валю из третьего подъезда. Я эту Валю знаю сорок лет и ни разу не звала её к себе просто так.
– Вот, Валечка, – говорила Яна, разливая мой чай в мои чашки. – Зоя Тимофеевна нас пожалела. Сама предложила, я даже не просила. Комнату вон выделила, с двумя-то детьми одной тяжело.
Валя посмотрела на меня поверх чашки.
Я стояла в дверях кухни и молчала. Наверное, потому, что перебивать при чужом человеке меня отучили ещё в детстве.
Валя ушла в первом часу очень довольная и уже на площадке сказала Яне, какая та молодец, что не гордая.
Костя приехал в седьмом часу, куртка нараспашку, и сразу пошёл на кухню, будто спешил куда-то дальше.
– Мам, ну что ты как маленькая, – сказал он. – Полтора месяца. До лета.
– Я объясню один раз, – ответила я. – Слушай внимательно, второй раз объяснять не буду.
Он сел. Яна встала у косяка, скрестив руки.
– Если я пропишу Яну, она пропишет сюда детей. Моего согласия на детей никто не спрашивает. Ребёнка регистрируют туда, где мать. Это закон.
– И что? – спросил Костя.
– А то, что выписать несовершеннолетних я потом не смогу. Ни я, ни ты. Только через суд. И суд скажет: детям жить негде. И будет прав.
– Ты боишься, что мы у тебя квартиру отнимем? – усмехнулась от косяка Яна.
– Я не боюсь. Я знаю, как это делается. Я такие справки людям выдавала.
Костя провёл ладонью по лицу. Он всегда так делает, когда ему нечего сказать, а сказать надо.
– Мама. Это твои внуки. Ты их на улицу выставляешь.
– Их мать привезла без звонка, пока меня не было дома. Спроси у неё, почему сюда, а не к тебе.
– У меня съёмная. Там нельзя, – сказал он быстро, как заученное.
– Вот и я говорю. Нельзя.
Ромка вышел из комнаты, взял с полки печенье и ушёл обратно, ни на кого не посмотрев. Ему девять, и он уже всё понимает быстрее взрослых.
Я взяла со стула Янино пальто и повесила его на её же сумку в коридоре.
– До воскресенья, – сказала я. – В воскресенье этих вещей здесь нет.
– А если есть? – спросила Яна.
– Значит, будет по-другому.
Костя встал первым. В прихожей я достала из шкафа конверт и отдала ему, как всегда, когда он приезжает. Он положил конверт во внутренний карман, не заглянув, и сказал спасибо куда-то в сторону.
– Ты хоть подумай, – сказал он от лифта. – Она же не чужая.
– Чужая. Ты сам её три года назад чужой сделал.
Двери закрылись. Яна с детьми осталась.
Ночью я вышла на кухню за водой. Яна стояла на балконе с телефоном, дверь была прикрыта неплотно.
– Да ночую, ночую, – говорила она. – Главное, что ночую. Свидетели есть, полподъезда видело. Скажу, что она сама позвала.
Я вернулась в комнату и до утра слушала, как в трубе шумит вода.
Утром я собралась и поехала на Полевую.
Дверь открыл парень лет двадцати пяти, босиком, с полотенцем на плече.
– Вам кого?
– Яну.
– Тут нет никакой Яны, – сказал он. – Я снимаю. С ноября.
За его спиной стоял чужой велосипед и висела чужая куртка. В прихожей, где я когда-то помогала клеить обои, теперь был другой коврик.
– Как с ноября?
– Ну так. Егор. – Он протянул руку и тут же убрал, сообразив, что я не за этим. – Договор до августа, плачу хозяйке на карту. Вы от неё?
– Я её бывшая свекровь. У вас трубы не рвало?
– Чего? – Егор засмеялся. – Сухо у нас всё, слава богу.
Он ушёл в комнату и вернулся с пачкой конвертов.
– Вы ей передайте, если увидите. Копится тут.
Я тридцать лет разносила и выдавала такие. Заказные, с уведомлением, обратный адрес отпечатан крупно: банк. Их не шлют, чтобы поздравить.
– И приходили двое, – сказал он. – В феврале и на той неделе. Спрашивали хозяйку, показывали бумагу. Сказали – по решению суда. Я им объяснил, что просто снимаю.
Я сунула конверты в карман и поехала домой.
В автобусе я всё считала. Шесть баулов, раскладушка, самокат, коробка с фломастерами, детские куртки на моём крючке.
Яна чистила картошку.
– Полевая, тридцать четыре, квартира одиннадцать, – сказала я и положила конверты на стол.
Нож остановился.
– Ты лазила ко мне домой?
– Мне открыл Егор. Он живёт там с ноября и платит тебе на карту.
Яна отложила нож и стала вытирать руки о полотенце. Долго, каждый палец отдельно.
– Ну и что, – сказала она наконец. – Сдаю. Имею право.
– Ты её заложила.
– Взяла заём под залог. Это разные вещи.
– Сколько?
– Не твоё дело.
Сумму она мне так и не назвала. Ни в тот день, ни потом.
– С ноября не платишь?
– Плачу. Не всё.
– Яна, – сказала я. – Тебе не гимназия нужна. Тебе нужно, чтобы тебя не нашли по прописке.
– Мне нужно, чтобы мои дети не оказались на улице! – она первый раз повысила голос. – Тебе легко рассуждать. У тебя двушка и пенсия.
Из коридора смотрел Ромка. Она увидела его и сразу села, и заговорила тише, и мне это не понравилось больше, чем крик.
Вечером Люся вытащила меня на площадку.
– Зой. Тамара звонила. Спрашивала, правда ли ты невестку с детьми к себе позвала.
– Что?
– Говорит, ей Яна сама сказала. Что свекровь пожалела, позвала жить, комнату выделила. И ещё троим она это сказала, я проверила: Гале, Вале и Надюхе из третьего подъезда.
Тамара перезвонила через час, сама.
– Зоя, я в чужие дела не лезу, – сказала она. – Только внуки-то в чём виноваты?
– Ни в чём, – ответила я.
Больше я ничего добавлять не стала, и она первая положила трубку.
Костя позвонил во вторник вечером, и голос у него был такой, будто он выступает на собрании.
– Мам, мне Тамара Ивановна звонила. Говорит, ты сама их позвала, а теперь передумала. Ты определись, пожалуйста.
– Я никого не звала.
– Ну кто-то же врёт, – сказал он. – Или ты, или она.
Я стояла у окна и смотрела, как во дворе Ася катает самокат по одной и той же дуге, туда и обратно.
– Костя. Ты можешь приехать и забрать их к себе?
Он помолчал.
– У меня однокомнатная. И хозяйка не разрешает с детьми.
– А ко мне, значит, можно.
– Ты же мать, – сказал он.
На этом разговор кончился.
– Позвони ты в этот банк, – сказала мне Люся на другой день. – Телефон вон на конверте. Скажи, где она ночует. Они её сами заберут.
Телефон и правда был на конверте, крупно. Я даже переписала его на квитанцию и держала бумажку в кармане халата два дня.
Не позвонила. Не потому, что мне было её жалко. Просто я тридцать лет носила чужие письма и ни одного не вскрыла, и мне было противно самой оказаться той, кто чужое письмо вскрывает.
Я вернулась на кухню, набрала Тамару при Яне и включила громкую связь.
– Тамар. Я её не звала. Она вошла своим ключом, пока меня не было дома. Кому ты уже пересказала – тем и перезвони.
Яна стояла посреди кухни с полотенцем в руках и не перебила ни разу.
Конверты из банка я отдала ей в тот же вечер, все до одного, нераспечатанными. Она взяла их и сунула в сумку, не сказав ни слова.
– Ну и звони, – сказала она, когда я нажала отбой. – А выгнать ты нас всё равно не выгонишь. Тут дети.
Во вторник Яна перевесила моё зимнее пальто из прихожей в комнату, а на его место повесила детские куртки. Спрашивать она не спрашивала.
На кухне появилась вторая доска, чужая, и стояла она там, где двадцать лет стояла моя.
– Бабушка, а можно я твою подушку возьму? – спросила вечером Ася. – Мама говорит, тебе она всё равно не нужна.
– Нужна, – ответила я. – Но возьми.
Мелочь. Я ведь и правда ничего тогда не сказала.
В среду я полезла в комод за полотенцем.
Конверт с квитанциями лежал сверху. Без резинки.
Паспорт был на месте, и свидетельство на квартиру тоже, только лежало оно теперь не в конверте, а рядом с ним, уголком наружу.
Я постояла над ящиком с минуту. Потом задвинула его и пошла к телефону.
Яна с детьми ушла в гимназию, на день открытых дверей. Она собиралась туда с понедельника и надела красное пальто.
– Придём часам к семи, – сказала она от порога. – Ужин не готовь, мы поедим.
Мастер приехал в четыре. Поменял личинку, отдал мне два ключа и показал, как поворачивать, пока тугой.
– Три двести, – сказал он. – За срочность двести сверху, я сразу говорю, чтоб потом вопросов не было.
Я расплатилась и убрала старый ключ в тот же комод, из которого утром доставала полотенце.
Сумки я вынесла сама, в три ходки. Самокат поставила рядом. Раскладушку сложила и прислонила к перилам. Фломастеры собрала в коробку и положила сверху, чтобы не рассыпались на лестнице.
Люся видела, как я выношу вещи, и вышла на площадку в тапках.
– Зой, ты хоть до утра подожди, – сказала она. – Темнеет уже.
– Утром она с ними пойдёт в паспортный стол, – ответила я. – А не в паспортный, так в опеку. Я такого за окошком насмотрелась.
Люся ушла к себе и дверь за собой закрывать не стала.
Они пришли в седьмом часу. Сначала я услышала самокат по ступенькам – Ася всегда тащит его сама и никому не даёт нести.
Ключ в замке не повернулся. Потом ещё раз, и ещё.
– Мам, дверь сломалась, – сказал Ромка.
Я открыла на цепочку.
– Открывай, – сказала Яна. – Немедленно открывай.
– Твои вещи здесь. Всё до последнего фломастера.
– У меня дети на лестнице!
– У тебя есть квартира, – сказала я. – Полевая, тридцать четыре. Там живёт Егор и платит тебе каждый месяц. Езжай к нему и разбирайся, а не со мной.
На площадку вышла Люся. Из-за её плеча смотрел сосед с пятого этажа, в тапках, с мусорным пакетом в руке.
– Она врёт! – Яна повернулась к ним. – Она нас на мороз выставляет, вы все видите!
– Не вру, – сказала я громко, потому что смысла говорить тихо уже не было. – Ты заложила квартиру. Ты сдала её чужим людям и приехала ко мне отсиживаться, потому что банк подал в суд. Ты соврала про трубы, соврала про ремонт и всему подъезду сказала, что я вас позвала.
Ромка смотрел на мать. Ася смотрела на меня и держалась за руль самоката.
– Бабушка, а мы куда? – спросила она.
– К отцу, – сказала я. – У папы есть квартира.
И закрыла дверь.
Яна била в неё ладонью и кричала минуты три. Потом стало тихо. Потом самокат запрыгал по ступенькам вниз, и это был самый неприятный звук за всю мою жизнь.
Люся постучала через полчаса.
– Зой, уехали. На такси, – сказала она в дверь. – Только девочка твоя всю дорогу до машины оглядывалась.
Я поблагодарила её и открывать не стала.
Я повернула новый ключ два раза. Он шёл туго, с непривычки.
В квартире стояла такая тишина, какой не было десять дней. Слышно было только холодильник.
Я сняла с табурета сумку с антоновкой. Яблоки подвяли и пахли теперь сильнее, чем на рынке.
Я включила духовку и села чистить.
Прошло три недели. Костя приехал в середине апреля, в субботу, один.
– Ты выставила моих детей на лестницу, – сказал он с порога.
– Я выставила её сумки. Дети были с матерью.
Он прошёл на кухню и сел на то же место, что и в марте.
– Ты знал про залог? – спросила я.
Он молчал секунд пять. Потом кивнул.
– С прошлого лета знал. Я ей и денег давал. Кредит на себя брал.
– И привёз её ко мне.
– Я не привозил, – сказал он. – Я сказал ей, что ты добрая.
Мы просидели ещё полчаса и больше про это не говорили. Он спрашивал, работает ли колонка и не течёт ли смеситель. Про то, как я живу эти три недели, не спросил ни разу.
В прихожей я достала из шкафа конверт и отдала ему. Он положил его во внутренний карман и сказал спасибо, не глядя. У двери задержался и потрогал новую личинку.
– Три двести за железку отдала? – спросил он. – Могла бы просто цепочку не снимать.
– Могла бы, – сказала я.
Он ушёл в начале четвёртого. На самом деле я ждала от него только одного вопроса: не страшно ли мне тут теперь одной. Он не спросил.
Яна с детьми живёт у своей матери в Ковалёвке, сорок минут на автобусе. Заявление в двадцать третью гимназию она не подала: без регистрации его не приняли бы.
Внуков я с того вечера не видела. Ромке я звонила дважды: первый раз трубку взяла Яна и сказала, что он в душе, второй раз не взял никто.
Позавчера пришло сообщение с Яниного номера: «бабушка ты злая». Без запятой, как пишет Ромка. Только пишет он с её телефона, а телефон у неё в руках.
Ещё она написала, что первого июня привезёт детей ко мне на всё лето. Внуки, мол, имеют право видеть бабушку. Написала как решённое, без вопроса.
Тамара мне больше не звонит. Зато Люся рассказывает, что в очереди в поликлинике при ней обсуждали, как одна тут выгнала родных внуков на мороз, и никто не сказал, что был март и семь градусов тепла.
Я не знаю, открою я дверь первого июня или нет.
Жёстко я с ней – или иначе было нельзя?
Замок я на той неделе смазала. Чтобы не скрипел, когда открываю сама себе.
Обломились родственнички