Стас застегнул на мне молнию и отступил на шаг.
– Вот. То, что надо.
– Не жмёт нигде? – Я повернулась к зеркалу боком.
– Сидит идеально. Инн, только ты там про переводы свои не рассказывай.
– Почему это?
– Потому что это не работа. – Он поправил манжет, чтобы часы легли ровно. – Это баловство. Скажешь: дома, хозяйство, семья. Так солиднее звучит.
Платье он выбирал сам, в субботу, и на кассе достал карту раньше, чем я успела открыть сумку. Про то, чьи деньги приходят на эту карту, мы за все годы не говорили ни разу.
– Стас, я вечером хотела с тобой поговорить. Я посчитала кое-что, там на пять минут всего.
– Инн, не сегодня. – Он вытряхивал ключи из вазочки. – Сегодня нам надо просто хорошо выглядеть.
В прихожей у него зазвонил телефон, и он включил громкую связь, потому что натягивал ботинок.
– Стасик, ты матери перевёл? – Голос у Раисы Петровны бодрый, как у диктора на вокзале.
– Мам, всё будет.
– У меня плита одну конфорку держит. Я тебе про это второй месяц говорю.
– Мам, я сказал: будет.
Он сбросил вызов, выпрямился и посмотрел на меня уже другими глазами, деловыми.
– Инн, кинь маме на плиту завтра. Потом сочтёмся.
Считались мы всегда одинаково: я переводила, он забывал.
Пока он прогревал машину, пришло сообщение от Ники. «Мам, за курс до пятнадцатого, я помню, что дорого». И через минуту второе: «И не ругайтесь там сегодня, пожалуйста».
– Значит, смотри. – Стас вырулил со двора. – Эдуард Юрьевич любит, когда его слушают. Смеёшься, даже если не смешно.
– Хорошо.
– С Ольховским рядом не садись, он липнет к жёнам. Вино – один бокал.
– Мне сорок четыре года, Стас.
– Вот именно.
На светофоре он поправил воротник и посмотрел в зеркало на себя, не на дорогу.
– Аркадию Львовичу позвони на неделе. Он про баню спрашивал.
– Дядя Аркадий тебе пишет?
– Пишет иногда. – Загорелся зелёный, и мы поехали.
Клуб стоял за городом, гирлянды висели прямо на соснах, и парковка была забита чистыми машинами. Пахло мокрым снегом и мангалом.
В холле нас перехватил Ольховский, зам по снабжению, розовый и уже весёлый.
– Станислав Игоревич! А это, стало быть, супруга. Инна, верно?
– Верно.
– А вы у нас чем занимаетесь, Инна?
– Дома она. – Стас положил руку мне на поясницу. – Хозяйство, уют, всё как положено.
– Я перевожу техническую документацию, – сказала я. – С немецкого. Станки, линии розлива, инструкции по монтажу.
Ольховский поднял брови и посмотрел на меня внимательнее, чем до этого.
– Ох ты. У нас же немцы по фильтрам идут, мы там третий месяц в бумагах тонем.
– Творческая она у меня, – сказал Стас и засмеялся первым.
Рука на моей пояснице стала тяжелее. Он наклонился к моему уху и, продолжая улыбаться Ольховскому, сказал тихо:
– Ещё раз влезешь – поедешь домой на такси.
За столом нас посадили в середине, рядом с бухгалтерией. Стас сел так, чтобы его было видно от сцены.
Ольховский полез через салаты рассматривать его запястье.
– Стас, а это что у тебя? Дай гляну.
– Наградные, считай. – Стас повернул руку к свету.
– Сколько?
– Сто девяносто.
– Тысяч? – Ольховский поставил рюмку. – Да мне за такие деньги полмашины переберут.
– Ты, Гриш, просто себя не ценишь.
Смеялись все, и я тоже. Улыбаться в нужных местах я научилась давно.
Лариса из бухгалтерии, женщина с высокой причёской, повернулась ко мне.
– А вы работаете, Инна?
– Не пускаю я её работать, – сказал Стас раньше, чем я открыла рот. – Считаю так: если мужчина нормально зарабатывает, женщина должна быть дома. Не бегать по офисам с чужими бумажками.
– Повезло вам, – вздохнула Лариса.
– Сколько живём, столько и не работает. – Он положил мне на тарелку кусок рыбы, как ребёнку. – Ну, там сидит в интернете что-то печатает для души. Пусть сидит, мне не жалко. Главное, дома тепло.
– Тепло, да, – сказала я.
Он не услышал в этом ничего, потому что никогда не слушал, что я говорю. Он слушал, как это звучит для других.
Ольховский перегнулся ко мне через угол стола, отодвинув локтем хлебницу.
– Инна, а вот серьёзно. У нас документация на фильтры, немецкая, восемьсот страниц с лишним. Подрядчик третий месяц завтраками кормит. Вы такое берёте?
– Беру. Пришлите две страницы наугад, я посмотрю терминологию.
– Гриш. – Стас засмеялся и накрыл мою руку своей, как будто из нежности. – Ты чего человека грузишь. Она у меня отдыхает.
– Так я по-дружески.
– Вот по-дружески и не надо. Я не для того работаю, чтобы жена ночами сидела над твоими фильтрами.
Ольховский пожал плечами и потянулся за графином. Я вынула руку из-под ладони мужа и достала телефон.
– Григорий, диктую номер. Записывайте.
Стас смотрел, как Ольховский тычет пальцем в свой телефон, и молчал ровно до конца тоста.
Пришли горячее и второй тост. Эдуард Юрьевич, директор, говорил про сложный год и про то, что коллектив – это семья. Стас кивал так, что было видно от сцены.
Потом он рассказал им про плиту.
– Матери вот новую поставил на той неделе. Четыре конфорки, духовка с грилем. Она у меня одна, чего ей на старье готовить.
Плиту я оплачу завтра. Он даже не соврал, он просто говорил в прошедшем времени о том, что за него сделаю я.
– Хороший ты сын, Станислав Игоревич, – сказала Лариса.
Вилка у меня в руке была холодная и тяжёлая. Я положила её на скатерть и повернулась к мужу.
– Стас. Скажи им, с какого языка я перевожу.
За столом стало тише. Ольховский перестал жевать.
– Ну с английского, – сказал Стас. – Инн, ну ты чего.
– С немецкого. Двадцать один год.
Никто не засмеялся сразу. Первым не выдержал Ольховский, и его смех подхватили с дальнего края стола, где не слышали начала и решили, что шутка.
Стас аккуратно положил салфетку рядом с тарелкой. Взял меня за локоть повыше, там, где не видно из-за спин.
– Выйдем.
В коридоре пахло лимоном от уборки, и музыка из зала доходила глухо, через две двери.
– Ты меня выставила дураком, – сказал он. – При замах. При бухгалтерии.
– Я сказала правду.
– Правда – это то, что у нас в семье прилично. Кто на что учился, кто чем занимается – это наше дело, внутреннее. – Он говорил быстро и не смотрел на меня, смотрел на дверь. – Тебя кто-то за язык тянул?
– Стас, ты им про плиту рассказал. Плиту куплю я.
– Мы. Куплю мы. У нас общий бюджет, Инна.
– Общий, – повторила я. – А кредит твой два года кто закрывал? Двадцать четыре платежа с моего счёта, каждое пятое число.
Он наконец посмотрел на меня.
– Я тебя содержу. Крыша, машина, платье вот это. Всё, что капает тебе за твои бумажки, капает потому, что у тебя есть я и тебе не надо думать о хлебе. Понимаешь разницу?
– Не понимаю.
– Вот и не лезь тогда.
– Стас, а если я завтра возьму фильтры Ольховского?
– Не возьмёшь. – Он сказал это спокойно, как про погоду. – У тебя ни договора, ни печати, ни нормального образования по технике. Ты дома сидишь, Инн. Сидишь и сидишь, я разве против?
– У меня диплом переводчика и стаж больше твоего.
– Больше моего. – Он усмехнулся и потянул на себя дверь в зал. – Стаж, Инн, – это когда трудовая книжка лежит в отделе кадров. Пойдём, там горячее унесут.
Он ушёл первым и дверью хлопать не стал: за дверью были люди.
Я умылась, постояла у окна и пошла к террасе, где было холодно и никого, кроме Ольховского с сигаретой.
– Инна! – обрадовался он. – А я вас хотел спросить. Вы дядю своего давно видели?
– Кого?
– Аркадия Львовича. – Ольховский стряхнул пепел за перила. – Здоровье как у него? Он же нам, считай, Стаса и сосватал.
Снег ложился на перила и не таял.
– В смысле сосватал?
– Ну как. Позвонил Эдуарду Юрьевичу лично, три года назад. Мол, есть человек, зять, толковый, возьмите. У нас тогда двое на это место было, и оба с опытом побольше. – Ольховский вдруг сообразил и заговорил тише. – Вы что, не знали?
– Мне говорили, что его взяли за проект в Калуге.
– Какая Калуга. – Он махнул сигаретой. – Он просил не афишировать. Прямо просил: жене не говорите, у нас, говорит, в семье такое не принято.
Три года он приходил домой и рассказывал, как его заметили, как оценили, как он сам всего добился. А я кивала. И он же учил меня по дороге сюда, как правильно себя вести с людьми, которые взяли его по звонку моего дяди.
Ольховский затушил сигарету и ушёл, а я осталась на террасе и набрала Нику.
– Мам? У вас же там праздник. – В трубке шумело общежитие.
– Ник, твоего отца устроил на работу дядя Аркадий. Позвонил директору и попросил за него.
Дочь молчала секунды три.
– И что теперь?
– Не знаю ещё.
– Мам, просто перестань ему переводить деньги. Закрой карту, и всё. Он через два месяца сам всё поймёт.
– Он сейчас сидит и рассказывает бухгалтерии, что я не работаю и никогда не работала.
– Ну и пусть рассказывает. – Голос у неё стал тонкий, как в детстве. – Дома поговорите. Только не при людях, умоляю тебя. Мам, слышишь? Не при людях.
Я могла. Карту закрыть, кредит не гасить, плиту не покупать – и пусть банк звонит ему пятого числа вместо меня. Не стала. Не потому, что боялась остаться одна. Просто мне нужно было, чтобы это увидели те самые люди, при которых он столько лет делал из меня мебель.
В телефоне у меня лежала папка со слайдами: своё бюро, помощница на договоре, расчёт на год вперёд. Я собирала её три недели, чтобы показать ему дома, после праздника.
Я переделала на скамейке первые три слайда и вернулась в зал. У сцены парень в наушниках подключал ноутбук к проектору.
– Слава, – представился он. – Вам что-то показать надо?
– Надо. С почты сможете открыть?
– Скидывайте, выведу.
В зале Эдуард Юрьевич уже стучал ножом по бокалу, и ведущий говорил в микрофон, что слово предоставляется Станиславу Игоревичу.
Стас вышел к сцене с бокалом, и ему хлопали ещё до того, как он начал.
– Друзья. Год был тяжёлый, но мы его сделали. – Он выдержал паузу, как учат в интернете. – Я вот что скажу. Мужчина проверяется не на работе. Мужчина проверяется дома. У меня жена не работает двадцать один год. Вдумайтесь в это число. И я считаю, что это лучший показатель того, чего мужчина стоит.
Зал зашумел одобрительно. Лариса приложила руки к груди.
– За то, чтобы наши женщины ни в чём не нуждались, – закончил он.
Я встала и пошла к сцене. Он увидел меня и улыбнулся шире, потому что решил, что я иду его поддержать.
– Дай мне на минуту, – сказала я и взяла микрофон из его руки.
Он отдал. При всех он не мог не отдать.
На экране за моей спиной погас логотип фирмы и появилось число.
– Шесть тысяч сто двенадцать, – сказала я. – Это страницы. Технические переводы с немецкого, с семнадцатого года. Я считала не деньги. Деньги считать было стыдно, я же не работаю. Я считала страницы.
В зале смеялись ещё по инерции, с задних столов.
Слава сменил слайд. Выписка по счёту, двадцать четыре строки, подсвеченные жёлтым.
– Это платежи по потребительскому кредиту моего мужа. Каждое пятое число, два года. Кредит закрыт досрочно в мае. Деньги мои.
Смеяться перестали.
– Следующий, – сказала я Славе.
Чек. Магазин, дата, сумма, последние четыре цифры карты.
– Часы, которые вы сегодня рассматривали. Сто девяносто тысяч. Оплачены с моего счёта в феврале. Гриш, извините, что говорю вслух, вы же сами спрашивали.
Ольховский смотрел в тарелку.
Стас шагнул ко мне и негромко, одними губами, сказал: «Хватит». Микрофон это поймал, и «хватит» ушло на весь зал.
Он потянулся к стойке. Я отвела руку с микрофоном в сторону, как отводят от ребёнка ножницы.
– Пусть договорит, – сказал кто-то от дальнего стола. Мужской голос, я так и не узнала чей.
– Спасибо, – сказала я в микрофон. – Слава, следующий.
На экране появился последний слайд. Три строчки и таблица: бюро переводов, помощница на договоре, расчёт на год вперёд.
– А это я готовила три недели, чтобы показать дома. Сегодня. После праздника. – Я повернулась к мужу. – Ты сказал: не сегодня, Инн. Сегодня нам надо просто хорошо выглядеть.
– И последнее, – сказала я. – Про мужчину, который проверяется дома. Стас, тебя на эту должность привёл Аркадий Львович. Мой дядя. Он позвонил Эдуарду Юрьевичу три года назад и попросил за тебя. И попросил не говорить мне.
Тишина в зале была нехорошая, вязкая. Эдуард Юрьевич поставил бокал и сказал в эту тишину ровным голосом:
– Аркадий Львович – уважаемый человек. Он никогда никого зря не рекомендовал.
Это было хуже, чем если бы он промолчал.
Я положила микрофон на стойку.
– Раисе Петровне я плиту завтра оплачу, – сказала я уже без микрофона, но меня всё равно услышали. – Последний раз.
И пошла к выходу мимо столов, мимо салатов, мимо Ларисы с её причёской.
Стас догнал меня уже в дверях зала. Лицо у него было мокрое, а голос он держал тихим, потому что сзади сидел директор.
– Ты соображаешь, что ты сейчас сделала? Мне тут работать.
– Работай, – сказала я. – Место тебе дядя дал, оно никуда не денется.
– Ты всё разрушила из-за одного тоста.
– Я разрушила не из-за тоста. Тост был последний.
Он открыл рот и не нашёл, чем ответить, и это было единственное, чего я в тот вечер не ожидала.
В гардеробе никого не было. Женщина подала мне пальто, я застегнулась и вышла на крыльцо. Снег шёл крупный и медленный, ложился на плечи, и от сосен пахло смолой и морозом. Я стояла и дышала. Все эти годы я входила в комнату и первым делом смотрела, в каком он настроении. В этот вечер мне не надо было ни на кого смотреть.
Такси приехало через одиннадцать минут.
Через месяц он перевёз вещи к матери. Забрал часы, оставил ключи на тумбочке в прихожей, там, где вазочка.
Раиса Петровна позвонила на следующий день.
– Ты его при людях опозорила, – сказала она. – Он тебе этого никогда не простит. Мужчину нельзя так.
Я молчала.
– Плиту-то оплатишь? – спросила она через паузу.
Оплатила. И больше её не слышала.
Дядя Аркадий не отвечает мне с того вечера. Из семейного чата он не вышел, но мои сообщения не читает, и я не знаю, что он про меня думает: что я дура или что я его подставила перед Эдуардом Юрьевичем.
Ника молчала две недели, потом написала одну строчку: «я с тобой не согласна. но на новый год приеду. наверное».
Ольховский прислал те две страницы в понедельник. Я перевела их за вечер и выставила счёт со своими реквизитами.
Заявление я отнесла в суд, заседание назначили на двадцать девятое января.
Место я выбрала не то? Или другого он мне и не оставил?
Платье с той молнией висит в чехле у двери. В субботу отнесу в комиссионный.
Квартиру вашу забираю за долги! — сказала свекровь