– Гриш, встань рядом с папой. Вот так, ближе.
Римма Львовна подняла телефон над салатницей и щёлкнула два раза.
Торт стоял посреди стола, девять свечек ещё дымились. Гриша держал нож и ждал, когда разрешат резать.
– Ну хоть бы что-то общее, – сказала она и убрала телефон в карман кофты. – Ни бровки, ни носа.
Я поставила перед ней тарелку с куском поменьше.
– Мам, – сказал Костя.
– А что «мам»? Я любуюсь.
Надя фыркнула в чашку и полезла в сумку за салфетками. Её Мирон с Соней сидели по обе стороны от бабушки, оба тёмные, круглолицые, в отца.
– Рит, ну не начинай, – тихо сказал мне Костя.
Я ещё ничего не начинала. Я резала торт.
Римма Львовна достала из сумки старую фотографию в картонной рамке и положила её на скатерть рядом с Гришиной тарелкой. Костя в девять лет, стриженный под машинку, тёмный, как галчонок. Она привозит этот снимок к нам каждый год.
– Вот, сравните, – сказала она гостям. – Вот наша порода.
Тамара Ильинична, соседка снизу, наклонилась над снимком и покивала с таким лицом, будто ей показали справку.
– Ну мало ли, – сказала она осторожно. – Бывает же, в бабушку какую-нибудь.
– У нас в роду светлых не было, – отрезала свекровь. – Ни с моей стороны, ни с Пашиной. Я всех помню.
Гриша перестал жевать. Он взял эту фотографию двумя руками и поднёс к своему лицу – так, как примеряют маску. Просто чтобы посмотреть.
Я сняла с него бумажную корону и положила на стол.
– Римма Львовна, повторите, пожалуйста.
– Что повторить?
– Про породу. Гриша не расслышал.
За столом стало тихо. Тамара Ильинична принялась сосредоточенно мешать чай.
– Да я же любя говорю, – сказала свекровь и засмеялась одна.
– Громче, – сказала я. – Он вас правда не слышал. Он же ребёнок, он не понимает намёков. Скажите прямо, при нём, что вы имеете в виду.
Она замолчала. Взяла фотографию, вытерла её рукавом и убрала в сумку. Замок щёлкнул, и оттуда, из-за спинки стула, уже другим голосом:
– Вот так у нас всегда. Слова сказать нельзя.
Надя встала, чмокнула мать в висок и сказала, что ей срочно надо в одно место на часик, а дети пусть побудут. Вернулась она в девять вечера. Мирон к тому времени успел разбить чашку, а Соня уснула у меня на коленях.
Ночью на кухне Костя мыл посуду и разговаривал со мной в спину.
– Ну зачем ты так? Ей шестьдесят пять скоро. Она ничего плохого не думает, просто язык без костей.
– А что она думает?
– Ничего она не думает. Не обращай внимания, и всё.
Я вытерла стол и спросила, каким по счёту был этот раз. Он не понял вопроса. Я и сама не знала ответа – я никогда не считала.
В ту ночь я первый раз в жизни открыла на телефоне поиск и написала туда несколько слов. Потом стёрла и легла спать.
В июне мы поехали на дачу открывать сезон.
Свекровь встретила нас у калитки в резиновых сапогах и с секатором, поцеловала Костю, потрепала по голове Мирона, который приехал раньше, а Грише сказала:
– О, явился. Ну заходи, заходи.
Дом у неё щитовой, две комнаты, за домом четыре куста смородины и парник. Пахло нагретым шифером.
После обеда пришла Тамара Ильинична – она живёт через два участка, – и свекровь стала строить внуков у крыльца.
– Так, Мироша сюда. Соню на ступеньку. Наденька, встань за ними.
Гриша сам подошёл и встал сбоку, у перил.
– Гриш, ты сбегай за водой пока, – сказала свекровь, не поворачиваясь. – Вон, ведро у бочки.
Он постоял секунду и пошёл.
Она сняла три кадра. Я стояла в двух шагах и всё это видела.
– Красота, – сказала Тамара Ильинична. – Как один к одному.
– Наши, – ответила свекровь. – Наша кровь. Тут и доказывать нечего.
Слово «доказывать» она произнесла отдельно, с нажимом, и посмотрела на меня поверх телефона.
Костя в это время чинил калитку. Он слышал. Он не разогнулся.
Гриша принёс ведро, поставил у крыльца и спросил, можно ли теперь ему тоже сфотографироваться. Свекровь уже убирала телефон в карман фартука.
– Потом, – сказала она. – Свет ушёл.
Он кивнул. Девятилетние всё принимают на веру: сказали «свет ушёл» – значит, ушёл.
Я зашла в дом, сложила наши вещи в сумку и вынесла её на крыльцо.
– Мы поедем.
– Куда? – Надя оторвалась от телефона. – Шашлык же.
– Домой.
Свекровь вышла из парника с пучком укропа в руке.
– Это что за фокусы?
– Никаких фокусов, Римма Львовна. Фотографируйте спокойно, – сказала я. – Мы вам больше кадр портить не будем.
Она открыла рот. Укроп у неё в кулаке дрогнул.
– Слышал? – сказала она Косте. – Слышал, как со мной разговаривают?
Костя разогнулся наконец. Молоток он так и держал в руке.
– Рит. Ну куда ты на ночь глядя.
Автобус от поворота шёл в половине седьмого. Мы успели.
В дороге Гриша спросил, почему бабушка не любит его снимать.
– Любит, – сказала я. – У неё телефон старый, память кончилась.
Он поверил и стал смотреть в окно.
В городе, уже у подъезда, Костя догнал нас с сумкой и сказал:
– Хочешь, я с ней поговорю? Прямо поговорю, серьёзно.
– Хочу, – сказала я.
Через неделю я спросила, поговорил ли. Он сказал, что не нашёл момента. Ещё через неделю – что мать приболела и сейчас не время. Потом перестал отвечать на этот вопрос вообще, и мы оба сделали вид, что вопроса не было.
В июле ко мне пришла Надя.
– Ритуль, выручи до аванса. Славке зубы делать, а у нас ноль.
Я достала с полки книгу – толстый кулинарный сборник, который мне отдала мама, – и вынула из неё конверт. Считала я при Наде, чтобы не пересчитывала потом.
– Ого, – сказала золовка. – Ты копишь, что ли? На что?
– Так.
– На отпуск, небось. – Она сложила деньги вчетверо и сунула в задний карман. – Правильно, чего вам дома-то сидеть. Отдам с аванса.
Аванс у неё был двадцатого. Двадцатого она позвонила и сказала, что у Сони отит и она отдаст с зарплаты. С зарплаты она не отдала ничего и больше про конверт не вспоминала.
Книгу я поставила обратно на полку. Конверт вернула на прежнюю страницу, пустой.
В августе я взяла в аптеке две вечерние смены в неделю. Костя решил, что мы копим на кухню.
В сентябре свекровь позвала всех к себе – смотреть альбомы. Она давно грозилась разобрать коробку с фотографиями, оставшуюся от Пашиной родни.
Альбомы лежали на диване стопкой, перетянутые бельевой резинкой. Свекровь усадила Гришу рядом с собой и стала листать.
– Вот дед твой. Видишь, какой? А вот прадед, Лев Гаврилович. Вот тут я маленькая.
– А почему все чёрно-белые? – спросил Гриша.
– Потому что раньше цветных не было. Ты на лица смотри. – Она перевернула страницу и придержала её пальцем. – Наша порода тёмная. Вся. Триста лет тёмная, хоть весь альбом переверни.
Гриша молчал. Он уже понимал, про что это, – я видела по тому, как он сел.
– Мам, – сказал Костя от окна.
– Я про породу говорю, не про тебя.
Мирон в это время возил машинку по ковру и вклинился в разговор так, как вклиниваются семилетние – между делом, не поднимая головы:
– А бабушка сказала, эта квартира будет наша с Соней. Потому что мы настоящие внуки.
Стало очень тихо. Надя дёрнулась.
– Мирон!
– А что? Ты сама говорила, что бабушка к нотариусу пойдёт.
Свекровь выпрямилась и поправила на груди кофту.
– Ребёнок болтает что попало.
– Мам, – сказал Костя. – Ты правда к нотариусу собралась?
– А что, мне уже и распорядиться нельзя? Моё – кому хочу, тому и оставлю.
– Я не про это.
– А про что? – Она собрала альбомы в стопку и придавила их ладонью. – Вот когда будет видно, что он ваш, тогда и поговорим.
Я смотрела на неё и складывала. Девять лет она считала Гришины волосы. Столько же объясняла соседкам, гостям и собственной родне, что мальчик светлый, что в их породе таких не бывает, что мало ли как оно там вышло. Это была не вредность старого человека. Это была подготовка.
– Значит, квартира, – сказала я вслух. – Теперь всё сходится.
– Ты что несёшь?
– Вы девять лет при людях сомневаетесь, чей он. Чтобы потом никто не удивился, почему ему ничего не досталось. Я права?
Надя вскочила и загородила мать плечом.
– Рит, ну ты совсем? Это же семья. Она ничего такого не имела в виду, а ты при детях!
– При детях девять лет говорят, что мой сын неизвестно чей. Это можно.
– Мать – одна, – сказала Надя. – Другой не будет.
Я взяла Гришину куртку с вешалки.
– Одевайся.
В прихожей Костя стоял и держал мне сумку. Он молчал. Он всегда молчал, и я до того дня не понимала, что это тоже ответ.
Дома, когда Гриша уснул, я зашла в ванную и взяла с полки Костину зубную щётку. Положила её в пакет с застёжкой, а пакет – в карман пуховика, который висел за дверью.
Утром я позвонила в лабораторию на Советской.
– Здравствуйте. У вас делают тест на отцовство?
– Делаем. Отец и ребёнок, мазок из полости рта, десять рабочих дней.
– А если отец не приедет? Можно другой образец?
Девушка на том конце помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, о чём речь.
– Зубная щётка подойдёт. Но это нестандартный биоматериал, там дороже. Полная стоимость с щёткой – 14 900. Оплата вперёд.
Я сказала, что перезвоню.
Я перезвонила третьего ноября.
Два месяца до этого я выходила по субботам мыть кабинеты в стоматологии через дорогу от аптеки – там платили в тот же день, наличными. Деньги я складывала в тот же конверт, в ту же книгу. Ничего умнее я не придумала.
Гришу я повезла в лабораторию в понедельник, после уроков. Сказала, что это обычный анализ, который делают всем перед записью в секцию.
– Больно будет?
– Нет. Палочкой по щеке проведут, и всё.
Он открыл рот так старательно, что медсестра засмеялась.
На стойке я выложила пакет с щёткой. Администратор надела перчатки, посмотрела на щётину и спросила:
– Чужой никто не пользовался? Гости, дети?
– Нет.
– Хорошо. Результат придёт на электронную почту, но многие берут бумажный бланк. Бумажный – это отдельно, подходите числа семнадцатого.
За бланком я поехала семнадцатого в обед, в свой перерыв.
– Фамилия? – Девушка в регистратуре достала из папки конверт. – Распишитесь вот тут, что получили на руки.
Конверт был обычный, белый, без надписей. Я вышла на лестничную площадку между этажами, где стоит кадка с фикусом, и вскрыла его там, стоя.
«Вероятность отцовства – 99,99%». Я прочитала эту строчку три раза подряд, хотя знала её ещё до того, как приехала. Потом села на подоконник, потому что ноги стали чужие. За окном грузчики выкатывали из машины поддон с водой, и я смотрела на них минут пять и не чувствовала ничего, кроме тишины, – такой тихой у меня не было девять лет.
Потом я убрала бумагу в сумку, спустилась вниз и поехала на работу.
Вечером Костя спросил, чего я такая тихая.
– Устала, – сказала я. – Смена длинная.
Юбилей был двадцать девятого. Шестьдесят пять.
Римма Львовна накрывала дома, звала соседок и своих с хора. Костя всю неделю выбирал ей подарок и остановился на пуховом платке и конверте.
Накануне позвонила Надя.
– Ритуль, салаты на тебе, ага? Мне не успеть, у меня Славка со смены.
– Хорошо.
– И оливье побольше сделай, мама любит. Ну всё, целую.
Ехали мы на такси, с судками на коленях.
– Ты нормально себя будешь вести? – спросил Костя.
– А как я себя веду?
– Ну ты понимаешь. Не заводись. Это её день.
– Хорошо, – сказала я.
Гриша сидел между нами в куртке нараспашку и вертел в руках коробку с платком – ему доверили держать.
Дверь открыла Надя, уже в фартуке.
– О, явились! Раздевайтесь, гости за столом.
За столом сидели Тамара Ильинична, ещё две женщины из хора и Надин Слава, который в кои-то веки был не на смене. Мирон с Соней носились по коридору.
Свекровь вышла из кухни в новой блузке, с уложенными волосами, и сразу достала телефон.
– Так, всех снимаю! Костя, сядь к матери. Мироша, Сонечка, ко мне.
Гриша встал за спинкой стула. В кадр он не попал и на этот раз – он уже сам знал, где стоять, чтобы не мешать.
Я повесила пуховик в прихожей и вернулась с сумкой. Сумку поставила на пол у ножки стула.
– Ритуль, судки твои я на подоконник убрала, не забудь потом, – сказала Надя, проходя мимо с чайником.
Тосты пошли на втором часу.
Сначала говорил Костя – про мать, про то, что она их с Надей одна подняла. Потом Тамара Ильинична – длинно, со слезой, про то, какая Римма мастерица и как у неё всё в руках горит. Налили ещё.
– А теперь я скажу, – объявила свекровь и постучала вилкой по рюмке. – Я хочу сказать про внуков. Вот они, мои. Мироша – вылитый дед. Соня – в меня, все говорят.
Она обвела стол взглядом и остановилась на Грише. Он как раз тянулся за хлебом.
– А вот этот у нас… – Она засмеялась. – Костя, в кого он у нас такой белый, а? Ты в зеркало-то смотрел?
Женщины из хора засмеялись вместе с ней, потому что смеялась хозяйка. Тамара Ильинична опустила глаза в салат. Надя сказала: «Мам, ну хватит», – но так сказала, для порядка, не переставая жевать.
Костя молчал.
Гриша положил хлеб обратно.
– Мам, я выйду, – сказал он мне на ухо.
– Сиди, – сказала я.
Можно было отдать бумагу мужу утром. Дома, на кухне, без свидетелей. Он бы позвонил матери, поговорил с ней по-мужски, как он это называет, и всё кончилось бы тихо. Я так и не отдала. Не потому, что не верила, что он сможет. Потому что тогда это опять был бы их разговор, между матерью и сыном, а меня в комнате опять бы не было.
Я наклонилась, достала из сумки конверт и положила его на стол между салатницей и тортом.
– Римма Львовна, это вам. К юбилею.
Она вытерла руки о салфетку.
– Что это?
– Откройте.
Она открыла. Долго разглядывала бланк, отодвигая его от глаз на длину руки, – очки остались на кухне.
– Я не вижу.
– Тогда я скажу словами, – сказала я. – Это заключение генетической экспертизы. Здесь написано: вероятность отцовства – девяносто девять и девяносто девять сотых процента. Гриша – сын Кости. Вашего сына. Ваш внук. Бумага лежит перед вами, можете передать по кругу.
Тамара Ильинична перестала жевать.
– Ритуля… – начала свекровь.
– Не «Ритуля». Девять лет вы при всех спрашиваете, в кого он белый. Я вам отвечаю при всех.
И тут она заговорила. Быстро, обиженно, глядя не на меня, а на женщин из хора:
– Да я же шутила! Кто ж всерьёз-то? Тамар, ну скажи, я разве всерьёз? Я же любя, я его нянчила! Я про породу говорила, а не про то, что вы подумали. И вообще, что такого, в семье и не пошутить теперь?
Она повторила это раза четыре, разными словами. Слова «простите» среди них не было.
Надя потянула конверт к себе, и оттуда выпал кассовый чек.
– Четырнадцать тысяч? – Она подняла на меня глаза. – Рит, ты в своём уме? Четырнадцать тысяч за бумажку, которая даже в суде не считается. Ты бы у меня спросила, я бы тебе и так сказала, что он Костин.
– Ты бы сказала, – ответила я. – Она – нет.
– Римм, а ты что, правда сомневалась? – спросила Тамара Ильинична, и голос у неё был уже не гостевой.
– Тамара, не лезь.
Костя наконец протянул руку и взял бланк. Он читал его дольше, чем нужно, чтобы прочитать одну строчку. В графе про образец отца там стояло два слова: зубная щётка. Он положил бумагу на скатерть и разгладил ладонью.
– Рит. Зачем ты щётку мою…
– Ты сказал бы «не обращай внимания».
Он поднял голову.
– Ты говорил мне это на крестинах. На каждом Новом году. В июне, на даче, с молотком в руке. В сентябре, в прихожей, когда держал мою сумку. Я перестала считать где-то на третьем году. Ты мне девять лет советовал не обращать внимания на человека, который называл твоего сына чужим.
Он посмотрел на мать. Потом на Гришу. Потом опять на бумагу.
– Мам, – сказал он тихо. – Ты ведь правда так думала.
Это было не вопросом. Римма Львовна не ответила. Она встала и понесла на кухню салатник, который никто не просил уносить.
Гриша всё это время сидел прямо. Когда я взяла его за руку, он спросил шёпотом, громче, чем хотел:
– Мам, а что там написано? Меня проверяли, да?
За столом никто не шевельнулся.
Прошло три недели.
Свекровь звонит теперь только Косте, и только когда его нет дома, – чтобы попросить перезвонить. Со мной она не разговаривает. Платок, который мы подарили, лежит у неё в прихожей на полке, нераспакованный: Тамара Ильинична сказала Наде, а Надя сказала мне – между делом, когда заехала занять зарядку.
Денег она так и не вернула. К матери она ездит каждую субботу, возит продукты и уже дважды упоминала нотариуса. Я про это молчу и молчать буду.
Новый год всю жизнь был у свекрови. В этом году она пока никого не позвала.
В субботу свекровь сняла Мирона и Соню у ёлки в торговом центре и прислала снимок Косте. Он показал мне. Гриши на фотографии нет, потому что Гриши там и не было.
Гриша до сих пор иногда спрашивает, зачем его проверяли. Я отвечаю, что это был анализ для секции, и он делает вид, что верит.
Не тот день я выбрала? Терпение у меня кончилось не вовремя, при чужих людях.
Бланк лежит в кулинарной книге, на той же странице, где раньше лежал конверт с деньгами. Телефон с той ёлкой я перевернула экраном вниз и пошла ставить чайник.
— Не трогай мою маму! И вообще, квартира тёти Вали — рухлядь, я ее сдал, пока ты болела. Деньги Денису нужнее — заявил мне муж.