– Сын матери на операцию копит, – сказала свекровь гостям. Про письмо в ноутбуке она не знала

Плитка отошла от стены с сухим щелчком и съехала в ванну, прямо на Стасов бритвенный станок.

– Стас! – позвала я. – Ещё одна.

Он пришёл с телефоном у уха и уставился на серый прямоугольник над краном. Четвёртая за зиму. Три предыдущие стояли в коридоре за обувницей, завёрнутые в газету.

– Мам, я перезвоню, – сказал он в трубку. – Инга, ну не сейчас.

– А когда? – спросила я. – Когда кому-нибудь на голову прилетит?

Я выудила плитку из ванны. Край острый, на обороте серая корка клея, которая крошилась от ногтя. На стене под отвалившимся куском темнело пятно, похожее на карту чужой страны.

– Толик сказал: если до лета не переложить, плесень пойдёт под ванну, – сказала я. – У него в мае окно. Дальше до октября всё расписано.

– Толик скажет. Ему заработать надо.

Стас потрогал пятно пальцем, растёр крошку и снова уткнулся в экран. Телефон пискнул, через секунду пискнул ещё раз.

– Два перевода? – спросила я.

– Маме тридцать, на уколы. И Жанне на бензин, она ж её возит.

– А на вкладе у нас сколько?

– Триста сорок. А надо четыреста восемьдесят, ты сама знаешь. – Он сунул телефон в карман. – Инга, это колено. Не обои. Она по лестнице боком спускается.

– Я видела, как она спускается.

– Ну вот.

Телефон зазвонил снова. Стас включил громкую связь, чтобы не пачкать экран серыми пальцами, и отставил руку.

– Стасик, пришло, спасибо, сынок, – сказала свекровь. – Двадцать четвёртого Жанночка меня в областную отвезёт, а я три денёчка у Гали поживу, чтобы туда-сюда не мотаться. С моим-то коленом.

– Мам, ты там не экономь, – сказал Стас. – Если что – скажи.

– Да что ты, сынок. Тебе самому копить.

Он отключился, взял у меня плитку, повертел и приложил к стене, будто примерял обратно.

– Посадим пока на жидкие гвозди, – сказал он. – До осени простоит.

До осени. Я достала телефон и нашла в контактах Толика.

– Анатолий, добрый вечер. Это Инга, ванная на Заводской. Май за нами ещё? Берём. Аванс сейчас переведу.

Стас так и застыл с плиткой у стены.

– Инга, мы так не договаривались.

Я перевела аванс со своей зарплатной карты и повернула к нему экран.

– Ванную делаю я. На свои, – сказала я. – Твой вклад не трогаю, копи маме сколько нужно. Но в мае здесь будет стена, а не карта мира.

Он положил плитку на стиральную машину, аккуратно, как хрупкое.

– Маме хоть не говори. Расстроится.

– Мама узнает, если ты скажешь.

Стас ушёл в комнату, а через минуту крикнул оттуда, будто между делом:

– Кстати, мама юбилей у нас хочет справлять. Девятнадцатого, в субботу. Говорит, ресторан сейчас не потянуть, а нам копить.

– Сколько человек?

– Четырнадцать.

Я посмотрела на тёмное пятно над краном. И ведь каждый захочет помыть руки.

В воскресенье свекровь поднималась к нам на четвёртый этаж минут десять. Я слышала её ещё со второго: шаг, передышка, шаг. Жанна шла следом с маминой сумкой и пакетом из кулинарии.

– Инга, лифт у вас когда-нибудь сделают? – спросила Римма Аркадьевна вместо «здравствуй» и опустилась на пуфик в прихожей. – Я между третьим и четвёртым чуть не осталась.

– Мам, это пятиэтажка, тут лифта не будет, – сказала Жанна и скинула кроссовки. – Сиди, я сама.

Она достала из маминой сумки тапочки – белые, пушистые, с вышитой зелёной еловой веткой на мыске – и надела их матери на ноги, как ребёнку.

– Какие нарядные, – сказала я.

– С работы принесла. У нас в клубе такие списывали, раздавали своим. – Жанна выпрямилась. – У вас полы ледяные, мама простынет.

Свекровь пошла мыть руки и застряла в ванной. Я знала, что она там видит: голую стену над краном и мешок плиточного клея в углу. Толик завёз его в пятницу.

– Это что такое? – спросила она из-за двери.

Стас посмотрел на меня.

– Клей, Римма Аркадьевна, – сказала я. – В мае переделываем ванную.

Она вышла, придерживаясь за косяк, дошла до кухни и села на табуретку у холодильника. Больную ногу вытянула вперёд, в проход, чтобы все обходили.

– Ну что ж, правильно. – Она потёрла колено. – Молодым красиво жить надо. А я по стеночке похожу, мне не привыкать.

– Мам, это Инга на свои, – сказал Стас.

– На свои, на чужие. В одной семье живёте, из одного холодильника едите. – Она вздохнула. – Я ничего не прошу. Думала только, сын к осени соберёт. Ладно. Подожду. Может, и дождусь.

Жанна поставила пакет на стол и повернулась ко мне.

– Ну ты, Инга, даёшь, конечно. Мама на уколах сидит, а ты кафель выбираешь. Плитка не болит.

– Зато отваливается, – сказала я.

Стас встал, вышел на балкон и прикрыл за собой дверь. Стекло там одинарное, слышно каждое слово.

– Толь, привет. Слушай, отбой по маю. Нет, не передумали, просто так вышло. Аванс оставь, ты ж клей уже купил. Да. Извини, брат.

Он вернулся и садиться не стал.

– У Толика до октября всё занято, – сказал он мне, глядя куда-то в холодильник. – Осенью сделаем.

Свекровь протянула руку через стол и похлопала меня по запястью. Ладонь у неё была тёплая, мягкая, в кольцах.

– Не дуйся, Инга. Плитка подождёт, а колено не подождёт.

Я убрала руку.

– Двадцать четвёртого я вас сама отвезу, – сказала я. – Отпрошусь с работы. Зайду с вами к врачу и спрошу про квоту. У нас в бухгалтерии Ирина Петровна колено по полису меняла: ждала полгода и не заплатила ни рубля. Может, и вам столько копить не надо.

Стало так тихо, что загудел холодильник.

– Нет, – сказала свекровь.

– Почему?

– Потому что к квотникам я не лягу. Там на потоке режут, практиканты. Я знаю, что говорю. – Она повернулась к сыну. – Стасик, скажи ей.

– Инга, мама сама решит, где ей оперироваться, – сказал Стас.

– Я её вожу, мне по пути, – сказала Жанна. – Не выдумывай.

– Тебе по пути, а мне не трудно, – ответила я. – Ты же по четвергам работаешь, Жанна. Отдохнёшь.

Римма Аркадьевна поднялась, упираясь в край стола, и поморщилась.

– Жанна, поехали. Я, видно, не ко времени.

– Мам, ну посиди, я чайник поставил, – сказал Стас.

– Пей сама свой чай, – сказала она мне, хотя чай предлагал сын.

Пока мать обувалась, Жанна отломила половину пирога с капустой, завернула в фольгу и сунула в свой пакет.

– Тимке, – подмигнула она мне. – Он твой любит.

В дверях свекровь обернулась.

– В среду ноутбук завезу. Жанна туда рассадку набила и меню, распечатаешь у себя на работе. Принтера у меня нет, а в этих флешках я не разбираюсь.

Тапочки с веткой она сняла, сложила подошвами друг к другу и забрала с собой.

В среду Римма Аркадьевна пришла одна. Жанна ждала внизу в машине и то и дело сигналила.

– Держи. – Свекровь протянула мне ноутбук в стёганом чехле и листок, сложенный вчетверо. – А это я от руки, почитай.

Листок был исписан крупно, с нажимом. Холодец. Рыба под маринадом. Оливье, шуба, «с грибами что-нибудь». Курица с картошкой в духовке. «Наполеон» домашний, «НЕ магазинный» – подчёркнуто два раза.

– Холодец на столько человек с пятницы ставить надо, – сказала она. – Возьми отгул. И ванную эту занавесь, повесь хоть шторку какую. Галя приедет, она везде нос сунет. Стыдно.

– Отгул не возьму, у меня квартальный отчёт, – сказала я. – Холодец варить не буду. «Наполеон» куплю. И шторку вешать не стану.

– Это почему ещё?

– Пусть Галина Семёновна посмотрит, на что мы копим.

Свекровь поджала губы так, что они пропали совсем.

– Злая ты стала, Инга. Раньше такой не была.

Внизу опять просигналили, длинно, два раза.

– Ноутбук не урони, – сказала она уже с площадки. – Там всё Жанночкино.

Стас в ту ночь работал: на хлебозаводе у него смены вперемешку, и среда выпала ночная. Я поужинала одна, поставила ноутбук на кухонный стол и стала искать Жаннину рассадку.

На рабочем столе было пусто, зато в браузере висела открытая почта. Верхнее письмо, непрочитанное, пришло сегодня в 10:12. Рядом с темой – крошечный зелёный значок.

Еловая ветка. Такая же, как на тапочках.

Я открыла письмо.

«Спа-отель «Хвоя». Римма Аркадьевна, благодарим вас за бронирование! Заезд: 24.04.2025 с 14:00. Выезд: 27.04.2025. Номер «Делюкс», гостей: 1. Программа «Лёгкие ноги»: массаж, бассейн, кедровая бочка». Ниже стояли сумма и схема проезда.

Двадцать четвёртое – тот самый четверг, на который Стас перевёл тридцать тысяч «на уколы». Никакой клиники в областной. Никаких трёх денёчков у Гали. Три ночи в спа-отеле, с массажем и бочкой.

Телефон на столе зажужжал. Стас, с перерыва.

– Не спишь? – спросил он. За его голосом гудели печи. – Слушай, Жанна написала, бензин опять подорожал. Я ей докинул, ты не ругайся.

– Не ругаюсь, – сказала я, глядя на зелёную ветку в углу экрана.

– Мама ноутбук привезла?

– Привезла.

– Ну и хорошо. Всё, бегу, мастер зовёт.

Я вбила в поиск по почте «Хвоя». Писем было столько, что пришлось прокручивать. Самое раннее пришло второго октября позапрошлого года. Дальше примерно раз в полтора месяца, ровно, как по расписанию.

Сколько раз за это время Стас переводил матери на «курс»?

В старых письмах гостей было двое. Я увеличила шрифт, чтобы не ошибиться: «Шубина Римма Аркадьевна. Кравец Жанна Сергеевна».

Жанна. Которая довозит маму и уезжает. Которой Стас только что докинул на бензин.

Я нажала «Переслать» на сегодняшнем письме и вбила свой адрес. Потом открыла «Отправленные» и удалила его оттуда. Потом из корзины.

Над старым письмом, где стояла Жаннина фамилия, палец завис надолго. Я закрыла его, так и не переслав.

Рассадку я нашла через час, в папке «Документы». Файл назывался «мамин юбилей».

Утром на работе я распечатала рассадку, меню и одно письмо. Письмо сунула в синюю пластиковую папку, отдельно от остального.

В четверг вечером Стас ел на кухне суп и говорил, не поднимая головы:

– Мама звонила. Говорит, ты ей из-за холодца нагрубила. Инга, ну два дня осталось. Потерпи ради неё, а? Семьдесят лет раз в жизни бывает.

– Потерплю, – сказала я.

– Ты чего такая? – спросил он и наконец поднял глаза.

– Устала. Отчёт.

Папка лежала у меня в сумке, в прихожей, в трёх шагах. Можно было принести её прямо сейчас и положить рядом с его тарелкой. Он прочитал бы здесь, на кухне, без свидетелей, и сам позвонил бы матери. А дальше что?

– Хлеб передай, – сказал Стас.

Я подала хлеб и представила, как он звонит. Как она говорит в трубку, что это Жанна что-то не так нажала, что путёвку ей подарила Галя, что я лазила в чужое. И как он кивает. И я опять та, которая из-за кафеля наговаривает на больную мать. Второй раз стоять перед ним в этой роли я не хотела.

Я налила ему добавки и промолчала.

Рассадку и меню я в пятницу отдала Жанне у подъезда, вместе с ноутбуком. Синяя папка осталась в сумке.

В субботу к трём часам в большой комнате стояли два стола, сдвинутых буквой «Г», и табуретки, взятые у соседки с пятого этажа. Покупной «Наполеон» ждал в холодильнике. Холодца на столе не было.

Римма Аркадьевна приехала в бордовом платье, с укладкой. На лестнице опять отдыхала на каждом пролёте. Гостям – бывшим сослуживицам, соседке по даче, Галине Семёновне, которая ради юбилея приехала из областного центра на электричке, – она прямо в прихожей рассказывала, как у неё «стреляет», и все качали головами.

Первый тост сказал Стас, коротко: за маму, которая всё тянула сама. Второй взяла она. Встала, опершись на плечо сына, и подняла рюмку.

– Девочки, я скажу. Вот мой сын. – Она погладила Стаса по голове, как школьника. – Второй год матери на операцию копит. От себя отрывает, по субботам на подработку ездит. Жена ему, правда, всю голову проела своей ванной. Сходите потом, полюбуйтесь, какое у неё горе: плиточка отвалилась. – За столом засмеялись. – Но сын мать не бросит. За сына!

Выпили. Соседка по даче и правда сходила в ванную и вернулась с таким лицом, словно ей показали что-то неприличное.

– Инга, курицу не пересушила? – спросила свекровь через весь стол, когда я несла противень. – Ставь и садись, не мельтеши.

Третьей поднялась Жанна.

– За маму! – сказала она. – Плитка не болит, а мама у нас одна!

Смеялись долго, Галина Семёновна даже захлопала. Стас вынул из внутреннего кармана пиджака белый конверт и положил перед матерью.

– Мам, это от нас с Ингой. К юбилею. Отложишь на колено.

Про этот конверт я слышала впервые.

– Сыночек. – Римма Аркадьевна поцеловала его в щёку и подсунула конверт под тарелку. – Видели, девочки?

Через полчаса она пожаловалась, что ноги гудят, и попросила Жанну принести из прихожей сумку. Прямо за столом скинула туфли, сунула ноги в белые пушистые тапочки и вытянула одну, показывая.

– Ой, Римма, прелесть какая, – сказала Галина Семёновна.

– Жанночкины. С работы.

Зелёная ветка на мыске смотрела прямо на меня. Я встала и пошла в прихожую за своей сумкой.

Когда я вернулась, Жанна резала «Наполеон». Я постучала вилкой по бокалу. Разговоры стихли не сразу.

– Можно и мне, раз все уже сказали? У меня тоже подарок.

Я положила синюю папку перед свекровью, между селёдкой и её конвертом.

– Откройте, Римма Аркадьевна.

Она не притронулась. Посмотрела на папку, потом на меня и перестала жевать.

– Тогда я сама, – сказала я и вынула лист. – «Спа-отель «Хвоя». Римма Аркадьевна, благодарим вас за бронирование. Заезд двадцать четвёртого апреля, выезд двадцать седьмого. Номер «Делюкс», один гость. Программа «Лёгкие ноги»: массаж, бассейн, кедровая бочка. Итого – пятьдесят две тысячи триста рублей».

Я положила лист на стол логотипом вверх.

– В четверг у вас не уколы, Римма Аркадьевна. И тапочки не из фитнес-клуба. Ветка на них та же, что на письме.

Несколько человек заглянули под стол.

– Пятьдесят две тысячи за три дня? – Галина Семёновна потянулась к листу. – Римма, да я за такие деньги в Ессентуках двенадцать дней лечилась, с ваннами!

– Мам, – сказал Стас. – Ты же у Гали живёшь, когда на уколы.

– У меня? – Галина Семёновна повернулась к нему всем телом. – Стасик, она у меня отродясь не оставалась. У меня однушка и кот.

– Ты рылась в моём ноутбуке, – сказала свекровь. Не мне – гостям. – Люди, вы слышите? Она мои письма читала!

– Вы сами мне его привезли, – сказала я. – С рассадкой.

Стас взял лист. Читал долго, хотя там было восемь строк. Шея у него пошла красными пятнами от самого воротника.

– Это что, мам? – спросил он.

– Отдых это! – Римма Аркадьевна хлопнула ладонью по скатерти, и конверт выскочил из-под тарелки. – Мне семьдесят лет! Я тебя одна поднимала, на двух работах, у меня за всю жизнь моря не было! Мне три дня в тепле нельзя?

– А колено? – Стас положил лист. – Операция?

– Колено болит! Болит, понял? – Она ткнула пальцем в тапку. – А резать я не дам. Врач сказал: можно тянуть, сколько протянет.

– Врач сказал – тянуть? – спросил Стас. – А мне ты говорила…

– А тебе я говорила, чтоб ты к матери ездил! Пока копишь – ты у меня каждое воскресенье. Звонишь, про ногу спрашиваешь. А перестанешь – будешь, как все, по праздникам. С ней.

Она кивнула в мою сторону, даже не глядя.

Жанна опустила нож, весь в креме.

– Мам, ну ты вообще. – Она повернулась к брату. – Стас, я её до клиники довозила и уезжала! Я понятия не имела, что там за клиника!

Свекровь посмотрела на дочь. Секунду, не больше.

– Жанна не знала, – сказала она. – Одна я ездила.

Жанна поймала мой взгляд и стала накладывать Галине Семёновне торт.

Я промолчала.

Стас повернулся ко мне.

– Ты когда это нашла?

– В среду.

– И три дня молчала? – Голос у него сел. – Дома не могла показать? Надо было здесь, при всех?

– Дома ты бы ей поверил, – сказала я.

Он хотел ответить и не ответил. Оглядел гостей: соседка по даче изучала салфетку, сослуживицы смотрели друг на друга. Потом встал, вышел в прихожую и вернулся с материным пальто.

– Мам, одевайся, – сказал он. – Езжай домой.

– Меня? – Свекровь даже засмеялась. – С моего юбилея? Из-за её плитки?

– Не из-за плитки. Иди, мам. Я вызову такси.

– Не надо мне твоего такси!

Она выдернула ноги из тапок, втиснулась в туфли и пошла в прихожую, ни разу не взявшись за стену. В дверях, уже в пальто, обернулась к столу.

– Полюбуйтесь, девочки. Сын мать с юбилея выгнал. Жена научила.

Дверь хлопнула так, что звякнули рюмки.

Жанна собралась за минуту. Со стола забрала мамин конверт – «мамино же» – и из холодильника контейнер с оливье, который я приготовила гостям с собой. Стас смотрел в окно и не сказал ей ни слова.

– Змея ты, Инга, – шепнула она мне в прихожей, почти ласково.

Гости разошлись за полчаса. Галина Семёновна уходила последней, долго искала свой шарф и сказала мне у двери:

– Правильно ты, Инга. Только при людях-то зачем?

Стас пошёл проводить её до остановки.

Я осталась среди грязных тарелок. Под столом белели брошенные тапочки. Я зашла в ванную, провела ладонью по серому пятну над краном, шершавому и холодному, и увидела в зеркале, что улыбаюсь. Посуда могла подождать до утра.

В конце мая мы со Стасом стояли в строительном гипермаркете у стенда с плиткой. Толик нашёл для нас окно в июне: у кого-то сорвался заказ.

Римма Аркадьевна сыну не звонит. На его день рождения передала через Жанну банку огурцов – без записки. Вклад Стас пока не трогает: Жанна написала, что маму в сентябре записали к ортопеду в областную, по полису. Если там скажут менять колено, он заплатит. Про второе имя в старых письмах я ему так и не сказала.

У Стаса в кармане звякнул телефон. Опять Жанна, я прочитала через плечо: «Стасик, маме таблетки для суставов нужны, дорогие. Скинь сколько сможешь, она сама не попросит, гордая».

Стас положил телефон на полку экраном вниз и показал мне белую плитку с тонкой серой прожилкой.

– Эту.

Может, надо было всё-таки дома, на кухне. Выбрала я не то время?

Я поставила в тележку две коробки. Ни одной ветки.