Я держала полку у стены в детской, а Алиса командовала снизу:
– Левее. Ещё левее.
– Тогда до розетки не дотянемся, – сказала я. – Карандаш держи ровно.
Она поставила точку сантиметров на пять ниже, чем я показывала, и очень собой загордилась.
– А сюда мы что положим?
– Твои коробки. И Костины учебники с подоконника.
Полку мы затевали третью неделю: места в комнате не хватало давно – своим двоим не хватало.
За стремянкой пришлось лезть в кладовку, за ёлочные коробки. Я подвинула плечом что-то твёрдое в плёнке: две спинки кровати, поставленные боком. Слава притащил их недели две назад и сказал – с дачи, пусть до лета постоят.
Домофон запищал, когда я уже волокла стремянку через коридор.
– Рит, открывай, у меня руки заняты.
Заранее Зоя Тимофеевна не звонила никогда. За шесть лет я это усвоила накрепко: пищит домофон в субботу утром – значит, свекровь стоит внизу.
Из лифта первыми выехали баулы. Клетчатые, туго набитые, перетянутые бельевой верёвкой, четыре штуки. За ними мужчина в оранжевой куртке катил чемодан, а следом шла она – в плаще, с сумочкой на локте.
– Куда нести? – спросил мужчина.
– Прямо и налево, в детскую, – сказала Зоя Тимофеевна.
– Никуда не нести. – Я встала в дверях. – Зоя Тимофеевна, это что такое?
– Иркино. – Она обошла меня боком и прошла в прихожую, как к себе. – У неё съём в июне кончается. Не на улицу же ей после развода.
Мужчина топтался на коврике. Алиса высунулась из комнаты и тут же спряталась обратно.
– Ставьте вот здесь, у вешалки, – сказала я ему. – Дальше не надо.
Он вопросительно посмотрел на свекровь, но она уже разувалась и на него не глядела. Он поставил баулы в ряд, получил деньги и ушёл. Дверь я закрыла сама и повернула замок.
– Чайник поставь, – сказала Зоя Тимофеевна из кухни. – Значит, так. Ирка займёт детскую, Алиску к вам на раскладушку, а Костька и в зале на диване выспится. Он парень, ему нормально.
– Косте в мае экзамены.
– Экзамены он и в зале сдаст. Я в бараке росла, нас четверо на одной кровати спало, и ничего, все выучились.
Она села на мой стул у окна и стала разворачивать пакет с пирожками. Пахнуло капустой. Пирожки она пекла хорошие, этого не отнять, и всегда привозила их в тот день, когда собиралась что-нибудь потребовать.
– Зоя Тимофеевна, вы меня спросили?
– А чего тебя спрашивать. – Она даже не подняла головы. – Ты же не чужая. У Ирки после суда ничего не осталось, кроме вот этого всего в мешках. Мать я или не мать?
– Мать, – согласилась я. – Ирина – ваша дочь. А комната – моих детей.
– Ой, вот только не начинай про своё-моё. Насмотрелась в телевизоре.
На плите закипел чайник, и я его выключила. В коридоре стояли четыре баула и чужой чемодан, и от них тянуло чужим шкафом – нафталином и каким-то сладким кремом.
– Ирина знает, что её сюда везут?
– Ирина знает, что мать её на улице не бросит.
– Это не ответ.
– Это самый ответ и есть. – Свекровь положила надкушенный пирожок на блюдце. – Рит, ну ты подумай сама. У вас три комнаты. У вас двое детей, а у неё Данилка и ни кола. Тебе жалко, что ли?
– Мне не жалко. Мне не сказали.
– Вот сейчас и говорю.
Я стояла у плиты с полотенцем в руках и очень хорошо понимала, что если сейчас промолчу, то к вечеру в детской будет стоять чужая кровать, а Костя будет делать уроки на кухне.
– Никто из этих сумок дальше вешалки не пойдёт, – сказала я. – Пока Слава не придёт и мы втроём не поговорим.
– Придёт – он тебе то же самое скажет.
– Вот и послушаю.
Она посмотрела на меня очень внимательно, как на прибор, который вдруг стал показывать не те цифры. Потом откусила пирожок и сказала в сторону:
– Ну сиди, жди своего Славу.
И осталась сидеть на кухне. В половине седьмого щёлкнул замок.
Слава вошёл, увидел баррикаду у вешалки и всё понял раньше, чем разулся.
– Мам, а это что?
– Это Ирино, сынок. Я тебе говорила, что июнь на носу.
Он посмотрел на меня. Я стояла в дверях кухни и вытирала руки полотенцем, хотя вытирать там уже было нечего.
– Рит, ну давай спокойно.
– Я спокойно. Я весь день спокойно.
Мы сели втроём. Зоя Тимофеевна разложила на столе локти и начала перечислять, что у Ирки нет ни жилья, ни нормальной работы, ни здоровья, ни мужа, а есть только мать-пенсионерка и брат.
– И невестка, – добавила она, повернувшись ко мне. – Которая всё может.
– Что я могу? – спросила я.
– Всё ты можешь. Кто Данилку в садик через заведующую пропихнул? Ты. Кто Ирке резину по своим ценам доставал? Ты. Кто мне к Кириллову запись выбил на двенадцатое? Тоже ты.
– Мам, – сказал Слава.
– А что мам? Я хвалю.
– К кому запись? – Он повернулся к матери.
– К Кириллову. Профессор, колени делает. – Свекровь произнесла фамилию так, как произносят название дорогого лекарства. – Он принимает раз в неделю, к нему полгорода попасть не может. А Ритка своей Наташке позвонила – и всё. Три месяца я этого числа жду.
– И сколько это стоит?
– Девятнадцать тысяч за одну ногу. – Она поджала губы. – Отложила уже. Дорого, зато человек с руками, а не мальчик после института.
– За такие деньги можно и в область съездить, – буркнул Слава.
– В области меня три раза посмотрели и три раза сказали мазать. Домажешься.
Наташка – это Наташа, мы с ней за одной партой сидели с пятого класса. Она работает в диагностическом центре, и кабинет Кириллова у неё в соседнем крыле. Я никогда не считала, сколько денег ушло на эту семью. Я считала просьбы. За шесть лет – одиннадцать. Одиннадцать раз я набирала чей-то номер и говорила: это для моих, посмотрите, пожалуйста, по-человечески.
– Хорошо, – сказала я. – Про Кириллова я поняла. Теперь про комнату.
– А что про комнату?
– Ирина не будет жить в детской.
Слава заёрзал на табуретке.
– Рит, ну на месяц-два. Ира устроится, снимет что-нибудь.
– На месяц-два – это на год.
– Ты откуда знаешь?
– Оттуда, что она в феврале развелась, а в марте твоя мама уже мерила нашу детскую шагами. От окна до двери и обратно. Я видела, Слава. Я тогда подумала – ну ходит человек, ноги разминает.
Зоя Тимофеевна фыркнула.
– Ходила и ходила. Не по потолку же.
– Комната детей не обсуждается, – сказала я. – Ни на месяц, ни на два, ни на неделю. Диван в зале – пожалуйста, если Ирина согласна. Но детскую я не отдам.
– На диване в проходной комнате? – Свекровь всплеснула руками так, что зазвенели чашки. – Взрослая женщина, после такого развода – и на диване, как приживалка?
– Значит, не как приживалка, а у мамы. У вас двушка.
Стало очень тихо. Слава смотрел в стол и катал пальцем хлебную крошку.
– У меня в маленькой холодно, – сказала Зоя Тимофеевна.
– В июне?
– А ты не умничай. Ты в моём возрасте будешь – посмотрим, как ты запоёшь.
– Мам, – опять сказал Слава, и опять это ничего не значило.
Я ждала от него одной фразы. Всего одной: «Мам, мы посоветуемся и скажем». Не «нет», даже не «Рита права» – просто «мы». Он этого не сказал ни разу за шесть лет, и я до сих пор каждый раз жду.
Свекровь встала, взяла сумочку и объявила, что никуда на ночь глядя не поедет, у неё давление и колено, что ляжет в зале, а завтра всё решится по-нормальному, без истерик.
– Мам, ты ляг, конечно, – сказал Слава.
Баулы так и остались стоять у вешалки. Ночью я вставала пить воду и в темноте задела ногой верёвку на самом крайнем.
Утром Алиса ела кашу, а Костя стоял у холодильника и пил молоко прямо из пакета, чего я не разрешаю.
– Мам, а тёть-Иринину кровать когда собирать будем?
Я поставила чашку.
– Чью?
– Ну ту, из кладовки. Мы её с папой вдвоём затаскивали, ещё до праздников.
– Костя, она дачная.
– Какая дачная? – Он вытер губы рукой. – Мы её от тёти Ирины со двора грузили, я коробки её же держал. Папа сказал: пока к нам, а потом соберём.
Я вышла в коридор. Слава как раз выходил из ванной, с полотенцем на плече.
– До праздников, – сказала я.
Он не стал делать вид, что не понял. Это единственное, за что я ему до сих пор благодарна: врать в лицо он не умеет.
– Рит.
– Две недели, Слава. Две недели ты знал, что твою сестру ко мне заселят. И ходил тут, и ужинал, и про дачу мне рассказывал.
– Я хотел сказать.
– Когда? Когда грузчик спросит, куда ставить?
– Мама попросила раньше времени не говорить. Она думала, ты упрёшься.
– Она угадала.
Он развёл руками, и в этом жесте был весь он, целиком. Слава никогда не вставал на её сторону нарочно. Он просто всегда оказывался там первым, а на моей – потом, если оставалось место.
Я открыла кладовку, взялась за спинку кровати и потащила её к двери. Плёнка зашуршала, коробка с игрушками свалилась набок.
– Ты чего? – Он пошёл за мной.
– Выношу.
– Куда?!
– На площадку. Это не наша кровать.
Я выволокла обе спинки, потом царгу и поставила всё у лифта. Дверь напротив приоткрылась, и оттуда высунулась Валентина Сергеевна в халате.
– Ремонт, что ли, затеяли?
– Нет.
Она посмотрела на кровать, потом на меня, потом на Славу в полотенце.
– Рит, ну своих на лестницу не выносят.
– Я и не вынесла. Кровать вынесла.
Валентина Сергеевна поджала губы и закрыла дверь, но я знала, что она стоит за ней и слушает.
Слава попробовал занести спинку обратно. Я встала в дверях и не отошла.
– Рит, ну не позорься перед соседями.
– Позор – это когда две недели врут в лицо, – сказала я. – А кровать в подъезде – это просто кровать.
Он подержал её на весу, потом прислонил к перилам и вернулся в квартиру, не разуваясь.
Из зала вышла Зоя Тимофеевна, уже одетая, уже причёсанная, с полотенцем через плечо.
– Совсем сдурела?
– Я вчера сказала: детскую не отдам. Меня не услышали. Теперь я говорю вещами.
Она молча взяла телефон и набрала номер. Голос у неё сразу поменялся, стал тёплый, мамин.
– Ирусь, приезжай к двум. Машина будет, я договорилась. Нет, всё нормально. Всё уже решено.
Она сказала «решено» и посмотрела на меня поверх телефона.
Костя стоял в коридоре и всё слышал.
– Мам, а давай их сумки тоже вниз стащим. Вдвоём, за два раза, чего там.
– Не надо.
– Почему?
Объяснить я ему сразу не смогла. Дело было не в сумках и не в жалости. Я просто увидела, как весь двор смотрит из окон, как я волоку по ступенькам чужое бельё после чужого развода, и как об этом будут говорить у первого подъезда до самого августа. Не захотела. Гордость, наверное. Дорогая штука, за неё всегда доплачиваешь.
– Иди уроки делай, – сказала я.
Из зала донеслось, как свекровь двигает что-то тяжёлое.
Она была уже в детской.
Дверцы шкафа стояли нараспашку, и Костины футболки лежали стопками прямо на полу, у батареи. Алисины коробки с мелочью свекровь сняла с верхней полки и составила у окна одну на другую.
– Что вы делаете?
– Место освобождаю. – Она даже не обернулась. – Ирке-то куда вешаться? Тут два ящика детского барахла, а половина мало уже.
– Закройте шкаф.
– Да не мешайся ты. Половина ему уже мала, я же вижу. Костька из этой синей года два как вырос.
– Он в ней спит.
– Спит он. – Свекровь повесила на пустую штангу свою кофту, будто отмечая место. – Вот тут Иркино повесим, а тут её сумку поставим, она у неё большая.
Она вытянула нижний ящик, где у Алисы лежат карандаши и наклейки, и понесла его к двери. Я забрала ящик у неё из рук и поставила обратно.
Тогда она села на Костину кровать и набрала сестру. Громкую связь свекровь включает всегда – она считает, что так лучше слышно, и ей неважно, кто ещё в комнате.
– Люд, ты представляешь, стою у неё в квартире, как чужая. Родную дочь не пускают. Три комнаты, и всё им мало.
– Ой, Зой, – зашуршало из телефона. – Ну сейчас все такие. Молодые для себя живут.
– Я ей и садик, и шины, и всё. То есть она нам. А как до дела – так у неё дети.
Слава стоял в дверях и молчал. Потом сказал, что съездит в гараж, и уехал. В гараж он ездит, когда не хочет слышать.
Я собрала футболки с пола, сложила обратно в шкаф, коробки поставила на верхнюю полку. Свекровь наблюдала за мной, не вставая с кровати, и говорила в трубку про то, какая нынче пошла невестка.
– Зоя Тимофеевна.
– Люд, я перезвоню. – Она нажала отбой. – Ну?
– Пока я в этой квартире живу, шкаф в детской вы не открываете. Ни один.
– Это ты мне говоришь?
– Это я вам говорю.
Она усмехнулась и сказала, что машина всё равно будет к двум, и что Ирка приедет, и что тогда посмотрим, кто тут кому что говорит.
Я вышла на кухню и сама набрала Ирину. Мы с ней не ссорились никогда – мы вообще с ней почти не разговаривали, кроме тех случаев, когда ей было что-нибудь нужно.
– Ир, привет. Ты сегодня к нам собираешься?
– Ну мама сказала, всё решено. – Голос у неё был спокойный, чуть сонный. – А что, не решено?
– Не решено. К нам ты не переедешь, Ир. Я не согласна.
Она помолчала.
– Рит, ну вы там с мамой сами как-нибудь. Я в это не лезу.
– Это твои вещи стоят у меня в коридоре.
– Так их мама привезла. – И тут же, без паузы, тем же голосом: – Слушай, ты у Наташи своей не спросишь, они зубы по-родственному делают? У Данилки шестёрка крошится, а платно там семь тысяч.
Я смотрела на четыре баула у вешалки и на чемодан с болтающейся биркой.
– Ир, ты меня вообще слышала?
– Да слышала, слышала. Так спросишь?
– Ир, скажи маме, чтобы забрала вещи.
– Ты ей сама скажи, – ответила она. – Меня она не послушает, ты же знаешь. Ну ладно, я побежала, Данилку с кружка забирать.
Я положила трубку. Ни одного вопроса про то, согласна ли я. Ей было всё равно, где встанет её кровать, лишь бы её ставил кто-нибудь другой.
В два часа под окном хлопнула дверца машины.
Газель пришла в десять минут третьего.
Зоя Тимофеевна засуетилась в коридоре, стала подтягивать баулы ближе к порогу, чтобы грузчику было удобнее брать. Слава вернулся из гаража как раз к этому и молча взял верхний баул. Он даже не посмотрел на меня – просто понёс его к двери, и вот тогда у меня в первый раз за эти сутки задрожали руки.
– Поставь, – сказала я.
– Рит, всё уже. Приехали.
– Поставь на место.
Он поставил. Не потому что послушался, а потому что услышал в голосе что-то новое.
Я подошла к свекрови. Она стояла у зеркала и застёгивала плащ.
– Зоя Тимофеевна, посмотрите на меня, пожалуйста.
– Ну?
– Двенадцатого в девять сорок вы должны быть у Кириллова. Записаны вы не через регистратуру и не по интернету. Записаны вы потому, что я попросила Наташу, а Наташа за вас поручилась своим именем.
Она перестала застёгивать плащ.
– И что?
– А то, что если эти сумки сегодня отсюда не уедут – завтра утром я звоню Наташе и снимаю запись. И прошу её больше по моим просьбам никого не смотреть. Ни вас, ни Ирину, ни Данилку с его шестёркой. Все мои телефоны, все мои знакомые – с сегодняшнего дня не для вашей семьи.
В подъезде грузчик переставил ногу, и в тишине это было слышно.
– Ты не сделаешь, – сказала она.
– Сделаю. Мне и звонить-то две минуты. Наташа спросит – почему. Я скажу как есть: потому что мне в комнату к детям заселяют взрослую женщину, не спросив меня.
– Ты меня без ноги оставить хочешь? – Голос у неё пошёл вверх. – Я три месяца этого числа жду! Мне пятьдесят девять, я по лестнице боком хожу!
– Я знаю. Я потому про это и говорю, а не про что-нибудь другое. Другого рычага у меня нет.
– Есть! – крикнула она. – Совесть у людей есть!
– Совесть – это когда спрашивают, – сказала я.
Слава шагнул между нами.
– Рита, ты соображаешь вообще? Это мать. Это здоровье.
– Это моя комната, Слава. Мои дети. И мой телефон, по которому эта запись сделана. Ты ведь две недели знал и молчал – вот и молчи дальше.
– Ты подлая, – сказал он тихо. – Я не знал, что ты такая.
– Ты вообще много чего про меня не знал. Я про кровать в кладовке тоже не знала.
Валентина Сергеевна опять открыла дверь – теперь уже не пряталась, стояла в проёме, скрестив руки на груди.
– Рит, ну через больное колено – это уже не по-людски.
Я ей не ответила. Она подождала, вздохнула и ушла к себе, и я слышала, как она долго не закрывала замок.
Зоя Тимофеевна стояла у зеркала и смотрела не на меня, а на свои баулы. Считала их взглядом. Один, два, три, четыре. Она ведь тоже умеет считать, и она сосчитала быстрее меня: четыре мешка тряпок – или колено, которого ждали с зимы.
– Ты это на всю жизнь запомнишь, – сказала она.
– Запомню.
Она застегнула последнюю пуговицу и сказала грузчику через порог:
– Грузи обратно. Всё грузи.
– Мам, – сказал Слава.
– Молчи.
Она вышла первой, не оглянувшись. Слава пошёл вниз с чемоданом. Грузчик утащил баулы в два захода, и на светлом линолеуме у вешалки остались четыре тёмных квадрата пыли.
Я закрыла дверь и постояла к ней спиной. Из детской доносилось, как Алиса объясняет куклам правила поведения за столом. В квартире вдруг стало просторно, будто вынесли шкаф, а не четыре мешка. Я сходила за тряпкой, вытерла эти квадраты и, только когда отжимала её над раковиной, заметила, что улыбаюсь.
Прошло три недели. Зоя Тимофеевна не звонит и трубку не берёт. Славу она к себе пускает: он ездит по субботам один, отвозит продукты и возвращается молчаливый, ужинает у телевизора.
Запись я не отменила. Двенадцатого её кто-то повёз к Кириллову, и мне до сих пор никто не сказал кто. Ирина живёт у матери, в той самой маленькой комнате, где холодно, и на прошлой неделе прислала мне сообщение – одну строчку, без здрасьте, опять про зубного для Данилки. Я не ответила. А в сентябре свекровь собирается переписать дачу на неё: сказала это Славе в дверях, при мне, и голос не понизила.
Подло я поступила – или другого рычага у меня и правда не было?
Стремянку я убрала в кладовку. Она встала до самой стены – там теперь пусто.
Замолчи, слово не давали, ты вообще без образования — бросил свёкор. — Да, но почему-то именно у меня вы все просите деньги каждый месяц