Торт я несла на вытянутых руках, чтобы не смазать надпись.
Коробку поставила на тумбу в прихожей и щёлкнула замком.
– Жанн, хлеб взяла? – крикнул Эдик из комнаты.
– Не взяла.
– Ну ты даёшь. Я же утром сказал.
Я разулась и прошла на кухню прямо в плаще. В раковине стояли три чашки, все с коричневым ободком внутри. Кофе он пил весь день, потому что кофе был его работой.
– У меня новость, – сказала я. – Приказ подписали. С понедельника я начальник отдела закупок.
Эдик появился в проёме, почесал плечо под майкой.
– А ужин теперь во сколько будет? – спросил он.
– Часов в девять.
– Отлично. Просто отлично.
Он ушёл обратно к телевизору.
Девятнадцать лет я выхожу из этой квартиры первой и захожу последней. Кредит за его фургон, секция Роди, лекарства его матери – всё это уходило с моей карты пятнадцатого числа, само, без меня.
Я сняла плащ и поставила чайник.
В половине седьмого пришёл Родя, бросил рюкзак под вешалку.
– Мам, чем пахнет?
– Тортом. Меня повысили.
– Серьёзно? – Он стянул шапку, и волосы встали дыбом. – Ну ты даёшь. Поздравляю. А премия будет?
– В декабре, если год закроем.
– Тогда я хочу наушники.
Он вымыл руки и сел за стол первым, как всегда. Родя у меня в одиннадцатом классе, семнадцать лет, ест столько, что я уже перестала удивляться.
Эдик пришёл на кухню через пять минут и молча положил себе картошки.
– Начальница у нас, – сказал он куда-то в тарелку. – Будет теперь и дома команды раздавать.
– Пап, ну ты чего.
– А что я. Я радуюсь. Я очень радуюсь.
Эдик постучал костяшкой указательного пальца по столешнице – два раза, коротко. Он всегда так делает, когда ждёт, что кто-то встанет и что-то принесёт. Я встала и принесла хлеб.
За эти годы у него было три дела. Шиномонтаж в гаражах – полтора года. Доставка воды – одно лето, до августа. Теперь кофе на островке в торговом центре, третий этаж, у эскалатора.
Каждое из них закрывала моя карта, и ни одно из них он не считал закрытым.
– Ты пойми, – сказал Эдик, – у тебя оклад. Оклад – это болото. А у меня своё.
– У тебя своё, – согласилась я.
– Вот и не задавайся.
Я принесла торт и сняла крышку. Надпись всё-таки смазалась с краю, и от слова «поздравляем» осталось «поздравляе».
– Сладкое я не ем, – сказал Эдик. – Могла бы за столько лет запомнить.
Он отодвинул тарелку. Не попробовав, даже не наклонившись.
Я отрезала кусок и поставила Роде. Потом себе.
– С понедельника я работаю до семи, – сказала я. – Ужин будет в девять. Кто дома раньше, тот и варит.
Вилка Эдика остановилась в воздухе.
– Это ты сейчас пошутила?
– Нет.
– То есть я прихожу с точки в шесть и сижу голодный?
– Ты приходишь с точки в шесть и ставишь кастрюлю.
– Мам, я могу картошку, – сказал Родя. – Я умею.
– Тебя не спрашивают, – сказал ему отец.
Родя пожал плечами и доел торт. Свой кусок и мой.
Эдик вернулся на кухню через полчаса, уже помягчевший, и сел напротив меня.
– Слушай, а закупки – это же и кофе тоже?
– И кофе.
– Ну вот. Возьмёшь у меня зерно на офис. Я тебе по-божески посчитаю, даже дешевле рынка.
– У нас тендер. Три поставщика, комиссия, документы на каждую позицию.
– Комиссия, – повторил он. – Жанна, я твой муж вообще-то.
– Поэтому и не возьму.
Он смотрел на меня так, будто я при нём вылила суп в раковину.
– Вот это в тебе всегда сидело, – сказал он. – Ты своих не поддерживаешь. Тебе чужие люди важнее.
Эдик ушёл в комнату и включил телевизор громче обычного.
После ужина я достала с антресоли обувную коробку и положила туда чек за микроволновку. Бумага внутри слежалась, коробка стала тяжёлой, как кирпич.
– Мам, ты зачем эти бумажки хранишь? – спросил Родя из коридора.
– Привычка.
– Ты странная.
– Знаю.
Эдик прошёл в ванную, включил воду и сказал оттуда, перекрикивая шум:
– Завтра пятнадцатое. Не забудь.
– Не забуду.
Первую неделю на новом месте я приходила домой в половине девятого.
В понедельник Эдик встретил меня в коридоре вопросом, где ужин. Во вторник спросил, не думаю ли я, что семья – это проходной двор. В среду лёг спать молча, а на плите стояла пустая кастрюля: он её достал, но не наполнил.
В четверг я привезла с работы пиццу.
– Это что? – спросил он.
– Ужин.
– Я картон есть не буду.
– Тогда свари.
– Мам, я буду, – сказал Родя и взял сразу два куска.
Эдик достал из холодильника колбасу и ел её стоя, спиной к нам, чтобы мы хорошо видели, до чего его довели.
В пятницу, пятнадцатого, приехал брат Эдика, Стас. В семь вечера, без звонка, с пакетом мандаринов.
– Жанночка! – Он обнял меня одной рукой, второй уже стягивал ботинок. – Котлеты есть?
Котлеты были. Котлеты у меня есть всегда: Стас ведь приезжает без звонка уже восемь лет.
Он ел и хвалил, и хвалил так вкусно, что я даже улыбалась. Между второй котлетой и третьей он вытер рот и сказал:
– Я про долг помню, ты не думай. Всё помню.
– Знаю.
– Вот отобьётся мойка – и первым делом тебе, – сказал Стас и потянулся за хлебом.
– Хорошо.
Эдик поставил телефон посреди стола и включил громкую связь. Нелли Борисовна, его мать, заговорила сразу про давление, про соседку снизу, про то, что в аптеке всё подорожало и что порядочных людей не осталось.
– А Эдичка мой с шести утра на точке стоит, – сказала она в динамик. – В такой холод, на ногах весь день. Ты его подкармливай, Жанна, он у меня худой.
– Подкармливаю, Нелли Борисовна.
– И не задавайся там на своей работе. Мужчина должен быть первым.
Эдик забрал телефон и убрал звук.
– Она у нас теперь начальница, – сказал он брату. – Отдел закупок. Бумажки перекладывает и людей строит.
– Ого, – Стас откинулся на стуле. – А чего ж мы тогда на моих мандаринах сидим? Начальница должна с икрой встречать.
Они засмеялись оба, одинаково, в две ноты.
Родя посмотрел на меня через стол. Я пожала плечами и стала собирать тарелки.
Стас говорил про мойку: что боксы почти готовы, что место у дороги золотое, что через год он поменяет машину на нормальную.
– А ты, Жанночка, зря нос воротишь от нашего дела, – сказал он мне в спину. – Вот увидишь ещё.
– Я не ворочу. Я считаю.
– Считает она, – хмыкнул Эдик. – Всю жизнь считает. Копейку в кулаке носит, а потом удивляется, что скучно живём.
Родя встал из-за стола, не доев, и ушёл к себе.
– Жанн, – сказал Эдик, доливая себе чай. – Сегодня пятнадцатое. Аренда за точку.
Я взяла телефон. Приложение открылось само, оно меня уже знает.
Автоплатёж стоял там шестой год. Пятнадцатое число, одна и та же карточка, одна и та же строчка.
Я нашла её и тут же нажала «отключить». Экран мигнул и написал, что операция выполнена.
– Пятнадцатое отменяется, – сказала я вслух. – С этого месяца точка платит за себя сама.
За столом стало тихо. Стас перестал жевать.
– Ты чего? – Эдик поставил чашку. – При брате?
– При брате.
– Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
– Понимаю. Отключаю платёж.
Костяшка стукнула по столешнице. Два раза.
– Жанночка, ну вы даёте, ребята, – Стас поднялся и потянулся к банке с вареньем. – Ладно, я поехал, спасибо, всё очень вкусно.
Варенье он взял с собой.
Родя натянул куртку и пошёл провожать дядю до машины.
Мы остались вдвоём. Эдик собрал со стола три чашки и поставил их обратно.
– Ты меня опозорила, – сказал он тихо. – При брате. Ты хоть понимаешь, что ты сделала?
– Понимаю.
– Верни платёж.
– Нет.
– Жанна, там два месяца всего осталось. Два месяца до оборота.
– Ты это и в прошлом январе говорил.
Он постоял, поискал, что сказать ещё, и не нашёл.
Родя вернулся с мороза красный, в расстёгнутой куртке. Разулся и остановился в дверях кухни.
– Пап, а чего у вас на месте кофе теперь ключи делают? – спросил он.
Эдик не ответил. Он смотрел в стол.
В среду в обед я поехала в торговый центр.
Третий этаж, у эскалатора. Стеклянный островок стоял на месте, и даже подсветка была та же. Только вместо кофемашины на стенке висели заготовки для ключей, а сбоку сидела женщина в жилетке и читала телефон.
– Простите, а кофе тут был? – спросила я.
– Был, – ответила она, не поднимая головы. – Съехали ещё в апреле. Долг по аренде у них накопился, администрация попросила.
– В апреле?
– В апреле, женщина. Я тут с мая сижу.
Полгода. Полгода я платила пятнадцатого числа за место, которого не было.
Я спустилась на первый этаж, села в фуд-корте с краю и набрала Эдика. Гудки шли долго, потом трубку сняли и сбросили.
Обратно на работу я опоздала на двадцать минут – первый раз за одиннадцать лет. Домой я приехала позже него и не стала разуваться.
– Где точка? – спросила я с порога.
– На месте.
– Я там была сегодня.
Эдик тут же отложил пульт. Он не покраснел и не вскочил, он просто стал очень аккуратным.
– Не начинай, – сказал он. – Я собирался тебе рассказать.
– Полгода собирался?
– Я вошёл в дело к Стасу. Автомойка на Кировской. Там оборот другой, там не двести рублей за стакан, там серьёзно. Месяц-два – и попрёт.
– Ты полгода брал у меня деньги на аренду места, которого нет.
– Я не брал, – сказал он и посмотрел мне в глаза. – Ты сама платила.
Вот тут я поняла, что он не врал мне ни разу. Ему просто не пришлось. Деньги уходили сами, пятнадцатого числа, и полгода они шли не в торговый центр, а Стасу, в его мойку на Кировской.
Я взяла телефон и набрала Стаса при муже, на громкой.
– Жанночка! – обрадовался он.
– Стас, ты деньги от Эдика брал?
– Так это же в дело! Жанночка, дело растёт, там уже боксы почти готовы, всё вернётся, ты меня знаешь.
– Знаю, – сказала я и положила трубку.
Эдик сидел на диване и смотрел на меня снизу вверх.
– От меня больше ни рубля, – сказала я. – Ни на дело, ни на бензин, ни на маму.
– Ты мне мать будешь считать?
– Считать не буду. Платить не буду.
– Ты жена или кто?
– Пока жена.
Родя стоял в дверях своей комнаты. Он слышал всё, от первого слова: к себе он ушёл слишком быстро.
Через полчаса он вышел на кухню за водой.
– Мам, а дядя Стас правда деньги брал?
– Правда.
– А папа знал?
– Папа отдавал.
Родя стоял с кружкой и не пил.
– Он мне в сентябре сказал, что на точке холодно стоять, – проговорил он. – Прямо вот так сказал, я помню. Зачем?
– Не знаю.
– Дурдом какой-то.
Он ушёл и закрыл дверь очень тихо, а мне от этой тихой двери стало хуже, чем от крика.
Ночью я сидела на кухне и перебирала коробку. Чеки, накладные, гарантийные талоны, договор на кухонный гарнитур, квитанции за секцию, за репетитора, за зимнюю резину. Я не складывала суммы. Мне хватало только того, что на всех бумажках стояло одно имя, и оно было моё.
На работе я рассказала Марьяне. Марьяна у нас из расчётного отдела, мы с ней десять лет курим на лестнице, при том что не курим обе.
– Разводись и дели квартиру, – сказала она сразу. – Ты за неё платила, у тебя чеки лежат. Суд тебе половину даст, а то и больше, я такое видела.
– Не буду.
– Почему это?
Я могла бы. Юриста нашла бы за один вечер, коробку донесла бы на второй. Только я представила два года, где я – истец, где я хожу по кабинетам и объясняю чужим людям, кто в моей семье что купил. Не потому что мне было его жалко. Просто я не хотела просить у посторонних то, что я и так оплатила своей рукой.
– Гордая, – сказала Марьяна. – Гордость на хлеб не намажешь.
– Не намажешь.
В субботу Эдик принёс цветы. Три хризантемы из палатки у остановки, ещё в целлофане, с ценником на боку.
– Мир? – спросил он и поставил их в банку сам, чего не делал ни разу за всю нашу жизнь.
– Мир.
Мы даже поужинали спокойно, втроём. Он мыл посуду и рассказывал, что на мойке уже подключили воду и что боксы красят.
– Слушай, – сказал он, вытирая руки о джинсы. – Там за декабрь надо закрыть по договору. Немного совсем, ты даже не заметишь.
Я взяла банку с хризантемами и переставила её на подоконник.
– Нет.
– Я же по-человечески прошу.
– И я по-человечески отвечаю.
Он бросил полотенце в раковину и ушёл в комнату.
В воскресенье он разбудил меня в семь.
– Рубашку погладь. К маме едем в одиннадцать.
Он стоял надо мной и держал рубашку на пальце, за петельку. Я посмотрела на часы. Семь ноль четыре.
– Не поеду, – сказала я.
– В смысле?
– В прямом.
– Жанна, ты уже неделю чудишь.
Я встала, сварила себе кофе и открыла на телефоне объявления о съёме. Он ходил за мной из кухни в комнату и обратно и говорил, что я устала, что мне надо в отпуск, что мать обидится, что он, между прочим, тоже человек.
Первую квартиру я посмотрела в тот же день, в обед.
Однушка на пятом этаже в соседнем районе, окна во двор, три остановки до работы. Мебель есть, техники нет вообще.
– Тридцать восемь тысяч в месяц, залог сверху, договор на одиннадцать месяцев, – сказала хозяйка. – Соседи тихие, сверху пенсионерка.
Я внесла залог и первый месяц.
Вечером я сказала Роде. Он сел на кровать и долго молчал.
– За однушку? Тридцать восемь? – спросил он наконец. – Мам, это же дурдом.
– Дурдом, – согласилась я. – Зато моя.
В четверг я взяла отгул и заказала газель с двумя грузчиками. Они приехали в десять, оба молодые, в одинаковых серых куртках.
– Хозяйка, а мужчина где? – спросил тот, что постарше, оглядывая прихожую.
– На работе.
– Ясно, – сказал он, и больше вопросов не было.
Я стояла на кухне со списком в руке и отмечала галочками. Руки у меня всё-таки дрожали, и галочки выходили кривые.
Я вынесла то, что покупала сама, и на каждую вещь у меня лежала бумажка.
Холодильник. Стиральная машина. Микроволновка. Телевизор. Посудомойка, которую он так и не научился включать. Диван из спальни.
– Хозяйка, шторы снимать? – спросил младший.
– Не надо. Сама.
Шторы с кухни я сняла последними, потому что вешала их когда-то сама, в июле, стоя на табуретке, пока он смотрел футбол.
Кровать Роди, его стол и его шкаф я не тронула. Кастрюли оставила все. Чайник оставила.
На кухонном столе я положила лист бумаги: что забрала и какого числа куплено. Внизу расписалась.
На площадке стояла Регина Львовна с пятого этажа и смотрела, как грузчики разворачивают холодильник в дверях.
– Мужа из дома не выносят, Жанна, – сказала она.
– Я и не выношу мужа, – ответила я. – Я выношу свой холодильник.
– Двадцать лет ведь прожили.
– Девятнадцать.
Она поджала губы и ушла к себе, и я слышала, как она долго не может попасть ключом в замок.
Родя сидел на подоконнике в своей комнате, в наушниках, но музыка не играла.
– Мам, у меня экзамены. И школа через двор.
– Знаю.
– Ты меня не зовёшь?
– Зову. Комната одна, но диван твой, я его для того и увезла.
Он посмотрел в окно, на газель.
– Я пока тут побуду, ладно? Папа один не сможет.
– Ладно.
Эдик позвонил в девятом часу, когда я уже разложила вещи.
– Ты холодильник вынесла? Ты нормальная вообще?
– Продукты на балконе полежат. Ноябрь на дворе.
– Ты меня перед всем подъездом позоришь.
– Я тебя девятнадцать лет не позорила. Один раз можно.
– Жанна, ты вернёшься. Через месяц вернёшься, я тебя знаю.
– Возможно.
Он положил трубку первый.
Я осталась одна в чужой квартире, где пахло краской. Холодильник в углу загудел и притих, будто устроился. Села прямо на пол, спиной к тёплой батарее, и вытянула ноги. И никто не ждал, что я сейчас встану и что-то принесу.
На другой день он приехал сам. Позвонил в домофон в десятом часу вечера, и я услышала в трубке его дыхание раньше, чем голос.
– Открывай.
– Зачем?
– Собирайся, поговорим дома.
– Мы говорим.
– Жанна, я поднимусь.
– Не надо.
Он помолчал в трубке, и я слышала, как во дворе хлопнула чья-то дверь.
– Ты понимаешь, что там ребёнок один? – сказал он. – Ему экзамены сдавать.
– Там не ребёнок один. Там ребёнок и отец.
Он что-то сказал коротко, чего я не разобрала, и трубка запищала.
Я постояла у двери. Потом открыла холодильник, в котором стояли две банки и пачка масла, и закрыла его обратно.
Прошло три недели.
По субботам Родя привозит ко мне стирку и остаётся до вечера. Ест, спит на своём диване, потом уезжает обратно. В прошлую субботу он поставил сумку в коридоре и сказал:
– Папа просил передать. Приезжай, он всё понял. Он даже борщ сварил.
– Он сварил или бабушка привезла?
– Привезла.
Мы съели по тарелке.
Эдик звонил мне сам один раз, поздно, и сказал только: «Ну хватит уже, а?» Ни «прости», ни «я был неправ». Он ждёт, что я вернусь и включу посудомойку, и говорит соседям, что у меня переходный возраст.
Нелли Борисовна звонит чаще. Рассказывает, что он похудел и что мужчине без хозяйки нельзя.
А Стас привёз им холодильник со своей дачи. Старый, но морозит. Теперь дядя Стас ужинает у них по вторникам, и Родя говорит, что мойка почти открылась.
В июне Родя сдаст последний экзамен и скажет, у кого будет жить. Он ещё не решил, а я не спрашиваю.
Про холодильник я иногда думаю. Про остальное – нет.
В ту субботу Родя постучал костяшкой по столу – два раза, коротко, совсем как отец. Я поставила перед ним тарелку и убрала его руку со стола.
Квартира добрачная, так что гуляй, Вася…