Тётя Нэля переступила порог, не разуваясь, и сразу заглянула в кастрюлю на плите.
– Борщ? – она поморщилась. – А пожирнее ничего нет? Я с дороги, мне силы восстановить надо.
Она поставила на тумбочку свою кошёлку. Ту самую, клетчатую, с которой ездила ко мне двенадцать лет. Пустую. Я знала эту сумку наизусть: приезжала тётка с ней налегке, а уезжала – набитой доверху моими же контейнерами.
– Здравствуйте, тётя Нэля, – сказала я и не сдвинулась от плиты.
Раньше я бы уже суетилась. Кинулась бы греть чайник, резать колбасу, доставать из холодильника всё лучшее. Побежала бы к её сумке – принять, разобрать, поблагодарить за очередной «гостинец». Сегодня я просто мешала борщ и смотрела, как она по-хозяйски вешает кофту на мой крючок.
– Ну что стоишь? – она уже уселась за стол. – Корми давай. И постели мне у Тимки в комнате, я на два дня, до праздника.
Тимке завтра исполнялось шесть. Тётя Нэля приехала накануне – как всегда, за день. И как всегда, с пустыми руками.
Из кухни выглянул Артём, мой муж, с полотенцем через плечо.
– О, тётя Нэля! – он шагнул её обнять. – Ксюш, ты чего гостью не покормила?
– Сейчас налью, – ответила я.
И налила. Просто поставила тарелку борща – без «ой, что же вам положить получше», без беготни. Впервые за двенадцать лет. А внутри что-то встало на место, тихо и твёрдо. Хватит.
Чтобы вы поняли, почему я впервые за двенадцать лет не кинулась накрывать тёте Нэле стол, надо вернуться назад.
Я вышла за Артёма в две тысячи тринадцатом. Его мама к тому времени уже умерла, и главной женщиной со стороны мужа стала тётя Нэля – мамина старшая сестра. Нинель Аркадьевна. Все звали её Нэля, а за глаза – «наша королева».
На свадьбу она подарила нам конверт. Пустой.
– Деньги потом, – сказала она тогда, вкладывая мне в руку сложенный вчетверо белый прямоугольник. – Как встанете на ноги. Молодым сейчас всё равно ничего не надо, у вас любовь.
«Потом» не наступило ни через год, ни через пять. Про конверт я быстро забыла – мало ли, у человека трудно с деньгами. Артём так и объяснял:
– Она же одна, Ксюш. Ни мужа, ни детей. Квартирка маленькая, пенсия. Жалко её.
И я жалела. Двенадцать лет жалела.
Тётя Нэля приезжала к нам на все праздники. Всегда – накануне, за день, за два, «чтоб успеть, чтоб не в толчее». И всегда с кошёлкой. Из кошёлки она доставала подарки.
Первый год – банку огурцов. Я обрадовалась, поблагодарила, поставила в холодильник. Через неделю открыла – а там плесень сверху и запах такой, что я едва до мусорки добежала. Банка была вздутая. Просроченная на два года, я потом на крышке дату разглядела.
– Тётя Нэля, а огурчики-то испортились, – сказала я осторожно по телефону.
– Быть не может, – отрезала она. – Я себе такие же ем и живая. Это ты холодильник плохо моешь.
Я решила – ну, случайность. С кем не бывает.
Не случайность.
На следующий год она привезла мне кофту. Растянутую, застиранную, с катышками на локтях. Синюю. Я такие не ношу и никогда не носила.
– Носи, – сказала тётя Нэля. – Мне мала стала, а тебе в самый раз. Почти новая, я её всего-то зим пять надевала.
Пять зим. Я держала в руках чужую линялую кофту и говорила:
– Спасибо, тётя Нэля. Что вы, зачем.
Вот это «спасибо, что вы, зачем» я повторяла из года в год, как заклинание. За обмылки – она собирала остатки мыла и привозила мне «в хозяйство пригодится». За настенный календарь позапрошлого года – «а какая разница, числа-то те же». За набор вилок, у которого не хватало двух штук. За детскую игрушку без батареек и без коробки, явно подобранную у чьих-то мусорных баков.
Один раз она достала из кошёлки полиэтиленовый пакет, а в нём – с десяток обмылков. Разноцветных, засохших, каждый со своим чужим волоском.
– Это тебе в хозяйство, – сказала она гордо. – Я не выбрасываю, я собираю. Намылишь тряпку – и пол помоешь. Экономия.
Я взяла пакет, поблагодарила. А вечером выбросила в мусор, тайком, чтоб она не увидела в окно.
Тимке она эту игрушку подарила на три года. Пластмассовый робот, весь в чужих царапинах, с оторванной рукой. Сын покрутил его и заплакал – рука отваливалась. Я тогда ночью склеила, чтоб он не расстраивался.
А тётя Нэля сидела за нашим столом, ела мои котлеты, мой салат, мой пирог, и говорила:
– Хорошо у вас. Сытно. Одинокому человеку так не наготовить.
И увозила с собой контейнеры. Полную кошёлку контейнеров – «мне на неделю, я же одна, мне готовить лень для себя одной». Я сама ей накладывала. Своими руками.
Тётя Нэля ела борщ и командовала. Между ложками успела сходить в ванную и напялить мой халат – взяла, не спросив, с крючка.
– Оксана, ты соль не туда ставишь, – сказала она, вернувшись. – Соль должна стоять у плиты. И борщ жидковат. В мои годы такой стыдно было на стол ставить.
Я села напротив и не стала оправдываться. Раньше бы засуетилась – ой, сейчас погуще сделаю, ой, извините. Сегодня просто смотрела, как она ест.
– А чего не поешь? – спросила она.
– Я сыта.
– Ну смотри. Хлеб дай.
Я дала хлеб.
– Масло где?
Я дала масло.
– Артём-то как на работе? Много получает? – она намазывала масло толстым слоем. – Вы бы мне помогли, я ж вам не чужая. У меня пенсия – слёзы. Кран вон третий месяц течёт, вызвать некому, денег на сантехника нет.
Двенадцать лет назад я бы кинулась – Артём, надо тёте помочь, дай ей на сантехника. И он бы дал. Мы много раз давали. На лекарства, на кран, на «зуб вырвать», на «сапоги, зима на носу».
Сегодня я молчала.
Тётя Нэля доела борщ, вытерла рот моей салфеткой и вдруг заметила, что я на неё смотрю.
– Ты чего уставилась? Не нравлюсь?
И тут в дверь позвонили. Пришла Галина Аркадьевна – её родная сестра, младшая. Тоже тётка Артёма. Вот её я звала.
Галину я позвала заранее – помочь с готовкой на завтра. Она приезжала часто, всегда со своим фартуком, всегда с руками. Полная противоположность сестре.
– О, Нэлька, и ты тут, – Галина сняла куртку. – А я думаю, чья кошёлка в прихожей клетчатая. Опять пустая приехала?
– Не твоё дело, – буркнула тётя Нэля.
– Ну-ну, – Галина закатала рукава и пошла к раковине. – Ксюш, я лук чистить сяду, а ты тесто ставь.
Тётя Нэля посидела минут пять, глядя, как мы возимся. Потом заёрзала.
– Что-то мне нехорошо. Пойду прилягу.
Она всегда так делала. Как только на кухне начиналась настоящая работа – мыть, чистить, тереть, месить – тёте Нэле немедленно становилось нехорошо, и она уходила «прилечь». А выходила ровно к накрытому столу, свежая и с аппетитом.
Галина посмотрела ей вслед и хмыкнула.
– Как была лентяйка, так и осталась. Знаешь, за что её на заводе не любили? Она в обед первая, а на субботник – справка от врача.
Я месила тесто и молчала. А потом не выдержала:
– Галина Аркадьевна, скажите честно. Она правда так бедно живёт? Пенсия – слёзы, кран не на что починить?
Галина отложила нож.
– Бедно? – Галина рассмеялась, но зло. – Ксюша, ты серьёзно веришь в эту песню?
– А что?
– Садись. Расскажу, раз никто не рассказал.
Я села. Тесто подождёт.
– После родителей нам с Нэлькой досталось две квартиры, – начала Галина. – Родительская трёшка и бабкина однушка. Я свою долю деньгами взяла, а Нэлька – хитрая – обе квартиры на себя оформила, мне отступные копейки отдала. Ладно, бог с ней. Потом ей от мужа-покойника ещё квартира осталась, он у неё был из непростых, при должности.
Я перестала дышать.
– Итого три квартиры, – загнула пальцы Галина. – И все три она сдаёт. Уже лет пятнадцать сдаёт. Наличными, каждый месяц. Складывает в банке, в такую же кошёлку, наверное. У неё денег больше, чем у нас с тобой вместе взятых, и намного.
– Три квартиры, – повторила я тихо.
– Три. А прибедняется, потому что жалко. Ей отдать копейку – всё равно что руку отрезать. Знаешь, она мне на юбилей носовые платки подарила. Мужские. Б/у. Постиранные, но б/у, я по метке чужой поняла. А сама на пальце вон кольцо новое золотое носит, видала? На себя-то не жалко.
Я видела кольцо. Утром, за столом. Толстое, жёлтое, явно недешёвое. И тут же – «на такси денег нет, довезите».
В комнате скрипнула кровать. Тётя Нэля «отлежалась» и выходила к нам.
– О чём шепчетесь? – спросила она, появляясь в дверях. – Про меня, поди?
Я вытерла руки о фартук и повернулась к ней.
– Про ваши три квартиры, тётя Нэля. Которые вы сдаёте.
Повисла тишина. Галина замерла с ножом. А тётя Нэля вдруг покраснела – не от стыда, а от злости.
– Это Галка тебе наплела? Завидует, всю жизнь мне завидует! Никаких трёх квартир нет!
– Есть, – спокойно сказала Галина. – Родительская, бабкина и Толикова. Мне-то не ври, Нэля, я на всех похоронах с тобой стояла.
Тётя Нэля открыла рот, закрыла. Потом села на табурет и заявила:
– Ну и что. Моё. Как хочу, так и распоряжаюсь. Скопила – своим горбом. А вы бы хотели, чтоб я всё вам раздала? Не дождётесь. Мне на старость надо. Мне на похороны надо.
– На какие похороны, тебе семьдесят один, – устало сказала Галина.
– На достойные! – отрезала тётя Нэля.
И вот тут я поняла окончательно. Не бедная одинокая старушка сидела на моей кухне. Богатая женщина, которая двенадцать лет привозила моему ребёнку чужой сломанный хлам и ела мои котлеты, увозя контейнеры домой. Женщина, которой было что дать – и которая не дала ни разу.
– Тётя Нэля, – сказала я. – Раз у вас с деньгами не так плохо, может, Тимке на день рождения хоть что-нибудь подарите? Ему завтра шесть.
– С какой стати я должна дарить? – возмутилась она. – Я в гости приехала. В гости с подарками не ездят, гость сам подарок.
– Это как?
– А так. Хозяева гостю рады – вот им и подарок, что я приехала. Меня так воспитали.
Галина фыркнула в раковину.
– Мам, а тётя Нэля мне подарок привезла?
Тимофей подёргал меня за фартук вечером, перед сном. Назавтра ему исполнялось шесть. Тётя Нэля уже расположилась в его комнате, а сына мы переселили к нам на диван.
– Не знаю, зайчик, – сказала я. – Иди умывайся.
Он убежал умываться, а я осталась стоять посреди кухни. Он спросил не просто так. В прошлом году, на пять лет, тётя Нэля не подарила ему ничего. Совсем ничего. Пришла с пустыми руками, села, поела, а когда сын робко подошёл – ты мне что-нибудь принесла? – она погладила его по голове и сказала:
– А я тебе своё присутствие принесла. Бабушкину любовь. Это дороже игрушек.
Ему было пять. Он не понял. Он весь вечер ждал, что тётя вот-вот достанет из своей клетчатой сумки что-нибудь, и заглядывал под стол, где она стояла. А сумка была пустая.
В тот вечер я впервые подумала нехорошее. Но промолчала, как всегда.
А в этот раз она снова приехала с пустой кошёлкой. И завтра мой сын опять будет заглядывать под стол в надежде.
В тот вечер я сказала мужу, когда мы легли:
– Артём. Я тёте Нэле в этот раз ничего в дорогу собирать не буду. Ни денег на такси, ни контейнеров, ни гостинцев.
– Ты чего? – он приподнялся на локте. – Это она к нам в гости.
– Мы всегда ей что-то суём, – напомнила я. – Деньги, продукты в сумку. Каждый раз. А она нам – огрызки. Внуку твоему на день рождения – ничего.
Артём помолчал.
– Ты прям как чужая заговорила. Она пожилая, одинокая, ей тяжело.
– Ей тяжело, – кивнула я в темноту. – А мне, значит, легко.
Назавтра был день рождения. С утра я готовила – салаты, горячее, пирог с яблоками, который Тимка любит. Тётя Нэля к готовке, конечно, не притронулась. Сидела в комнате, смотрела мой телевизор, выходила только спросить, скоро ли.
К вечеру пришли гости. Мои родители, сестра с мужем, крёстная Тимки, соседи с детьми. Стол я накрыла в большой комнате, красиво, с шариками, с цифрой шесть на стене.
И тётя Нэля первой уселась во главе стола. На хозяйское место. Раньше там садился Артём.
– Тётя Нэля, это место занято, – сказала я при всех.
– Кем? Я старшая в семье, мне и место главное.
– Артёма место, – я не отступила. – А для вас вот здесь, с краю, удобный стул.
Гости притихли. Тётя Нэля побагровела.
– Ты меня, старуху, с краю сажаешь? При людях? Совсем стыд потеряла!
– Я вас сажаю там, где садятся гости, – сказала я ровно. – Вы же гостья. Гость сам подарок, вы говорили.
Моя сестра, сидевшая рядом, наклонилась ко мне и шепнула на ухо:
– Ксюш, ты сейчас или очень смелая, или очень злая.
– И то, и другое, – шепнула я в ответ.
Кто-то из гостей хмыкнул. Тётя Нэля вскочила, но садиться с краю не стала – ушла в комнату, хлопнув дверью. Праздник пошёл своим чередом. Тимка задувал свечи, все хлопали, дарили ему конструкторы, книжки, машинку на пульте. Из комнаты тётя Нэля не выходила.
А когда гости разошлись и я убирала со стола, она появилась и сказала:
– Ну ладно. Завтра-то у тебя день рождения. Уж завтра ты меня главным гостем посадишь, никуда не денешься. Родня всё-таки.
Я и забыла. Назавтра, следом за Тимкиным, был мой день рождения. Тридцать пять. И тётя Нэля собиралась остаться и на него.
Всю ночь я не спала. Не от обиды – от расчёта.
Сказать ей в лицо «уезжайте»? Артём не даст, будет неделю причитать, что я выгнала одинокую тётю. Скандал на весь мой праздник. Родня разделится. Нет.
Я знала про тётю Нэлю одну вещь, которую знала вся семья. Она не выносит работу. Как только пахнет тряпкой и ведром – ей плохо, она ложится, она уезжает. За двенадцать лет ни разу не помыла у меня даже чашки.
Утром я собрала всех на кухне – Артёма, заглянувшую Галину, и тётю Нэлю, которая вышла на запах кофе.
– Значит так, – объявила я бодро. – Мой день рождения переносим. Гости придут не сегодня, а в субботу.
– Почему? – спросил Артём.
– Потому что я хочу принять по-человечески. А для этого сначала – генеральная уборка. Всей семьёй. Сегодня моем окна, чистим ковры, разбираем балкон, оттираем плиту. Завтра – готовка с раннего утра, у меня список на две страницы. Кто в доме – тот и работает, гостей на убранное не зовут.
Я повернулась к тёте Нэле и протянула ей ведро и тряпку.
– Тётя Нэля, вы же родня, не чужая. Вам достаются окна в комнате и коридор. Начнём прямо сейчас.
Она посмотрела на ведро так, будто я протянула ей змею.
– Я, знаешь, у меня спина. И давление с утра.
– Ничего, тряпкой махать давление не мешает, – ласково сказала я. – Галина Аркадьевна вон в семьдесят с лишним всё моет и не жалуется. Правда, Галина Аркадьевна?
– Правда, – весело подхватила Галина, уже повязывая косынку. – Бери ведро, Нэлька, тряхнём стариной. Помнишь субботники? Ну, ты не помнишь, ты по справкам.
Тётя Нэля затравленно оглядела кухню. Артём – я его предупредила утром шёпотом – уже тащил стремянку к окну. Пахло хлоркой и содой.
– Знаете что, – вдруг заторопилась она. – Я, пожалуй, поеду. Дел дома много. Кран этот, будь он неладен.
– Как же так, тётя Нэля? – я сделала расстроенное лицо. – А мой день рождения? Вы же хотели остаться, главным гостем.
– В другой раз, – она уже семенила в комнату за вещами. – Приеду, когда у вас поспокойнее.
Через двадцать минут она стояла в прихожей одетая, с кошёлкой. И кошёлка, я заметила, была уже не пустая. Пока собиралась, тётка успела заглянуть в холодильник – там стояли контейнеры с остатками вчерашнего застолья. Половины не было.
Я не сказала ни слова про контейнеры. Пусть увозит. Последний раз.
– До свидания, тётя Нэля, – сказала я и открыла ей дверь.
Она ушла. Я закрыла за ней дверь, прислонилась к ней спиной и постояла. Артём слез со стремянки. Галина отложила тряпку. В квартире стало тихо и как-то просторно, будто вынесли тяжёлый шкаф, который годами стоял и всем мешал, а привыкли – и не замечали.
– Ушла, – сказал Артём. И вдруг засмеялся. – Ксюш, ты гений. Двенадцать лет её терплю. Двенадцать лет не знал, как.
Галина села на табурет и вытерла глаза от смеха.
– Ведро! Ты ей ведро протянула! Я думала, помру.
Я не смеялась. Я стояла у двери и слушала тишину.
Прошло полгода.
Тётя Нэля мне так и не позвонила. Через Артёма передала, что «такую невестку и врагу не пожелаешь», что я «выгнала старую больную женщину интригами» и что «ноги её больше в этом доме не будет».
Часть родни встала на её сторону. Двоюродная золовка мужа сказала мне в лицо на другом застолье: «Оксана, ну нельзя же так, она же старенькая, могла бы и потерпеть ещё, что тебе стоило». Я не ответила. А другая половина родни, наоборот, всё выспрашивала – как я это провернула, и хихикала, и просила «научить приёму с ведром».
Я убрала со стола её фотографию – ту, где мы все на моей свадьбе, а она с пустым конвертом. Не выбросила. Просто убрала в ящик.
Знаете, что меня гложет? Не то, что она обиделась. А то, что я не сказала ей всё в лицо. Хитростью выпроводила, ведром да тряпкой, красиво, без скандала. А по-честному – по-честному надо было посмотреть ей в глаза и сказать: тётя Нэля, вы жадный человек, и вы обидели моего ребёнка. Но я не смогла. Струсила. Обошла.
Права я была – или надо было в лицо, а не хитростью?
Вчера мы ужинали втроём, буднично, без повода. Тимка забрался на стул во главе стола – тот самый, хозяйский. Раньше туда первой плюхалась тётя Нэля, и я всё привыкала, отвыкала, снова привыкала. А теперь на этом месте сидел мой сын, болтал ногами и тянулся за хлебом. И место было занято тем, кем надо. Не чужим.
Дочь скинула ребенка на мать и не давала ни копейки