Костик заплакал в половине третьего ночи. Он уже третий день был очень беспокойный – у него лезли сразу два зуба – один за другим. Инга мгновенно проснулась и подняла голову.
Рядом, на другом конце дивана, спал Глеб. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и его мерное дыхание было единственным звуком, который Инга сейчас хотела бы слышать.
Она тихо, почти беззвучно, спустила ноги на пол. Инга знала: еще секунда — и Костик перейдет на полноценный рев, который разбудит Глеба. А мужу вставать в семь. Он работает в логистике, и его день — это бесконечные звонки, накладные и разъезды. Ему нужен сон. Инга это понимала.
Она подхватила сына на руки и выскользнула из спальни, прикрыв за собой дверь. Костик тут же притих, уткнувшись носом в ее шею. От него пахло молоком и чем-то теплым, детским. Инга прошла на кухню. Здесь было темно, только уличный фонарь за окном бросал желтоватый свет на кафель.
– Ну что ты, маленький, что ты? – прошептала она, начиная привычный маршрут: пять шагов от окна до двери, пять обратно. – Зубки? Опять зубки?
Костик всхлипнул и заворочался. Инга остановилась, открыла холодильник, достала тюбик с гелем. Она нанесла прохладную каплю на палец и осторожно помассировала распухшие десны сына. Он зачмокал, на секунду замер, а потом снова начал хныкать.
Инга села на табурет. Костик мгновенно выгнулся дугой и заревел в голос. Пришлось встать. Она снова зашагала по кухне. Пять шагов туда, пять обратно. Иногда она останавливалась у окна и смотрела на пустую, заснеженную улицу. Ноябрь. Темнота, слякоть, редкие машины. Где-то там, за этими окнами, была другая жизнь, где люди спали всю ночь напролет, и это казалось Инге невероятной роскошью.
– Давай, Костик, давай, мой хороший, – бормотала она, покачивая его.
Она сбилась со счета, сколько раз садилась и вставала. Сын засыпал на руках, но стоило ей опуститься на стул, как он тут же просыпался, будто его внутренний радар улавливал смену положения. Только к семи утра, когда за окном начал сереть рассвет, Костик наконец засопел по-настоящему, глубоко и ровно. Инга положила его в кроватку, которая стояла в спальне рядом с их диваном. Сама она рухнула на свое место и провалилась в сон моментально, даже не успев натянуть одеяло.
Она не слышала, как Глеб встал. Как он собрался, как выпил кофе на кухне, как тихо закрыл за собой дверь. Она не слышала ничего. Ее тело, казалось, отключилось от внешнего мира, оставив только одну задачу: спать.
Разбудил ее звонок в дверь.
Инга не сразу поняла, что это такое. Ей показалось, что кто-то очень сильный и настойчивый тянет ее из глубокой, темной воды на поверхность. Она села, щурясь на свет, который пробивался сквозь шторы. Звонок повторился. Он был длинный, непрерывный, требовательный. Так звонят те, кто абсолютно уверен в своем праве войти.
Инга натянула халат поверх пижамы и, пошатываясь, пошла в прихожую. Голова была тяжелая, словно чугунная. Она открыла дверь.
Любовь Васильевна, ее свекровь, стояла на пороге с сумкой в руках. На ней было строгое пальто и шерстяная шаль, повязанная поверх. Она окинула Ингу быстрым, оценивающим взглядом и, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь.
– Ты вообще совесть потеряла! – громко начала она, и ее голос эхом разнесся по маленькой квартире. – Времени — десятый час, а ты спишь без задних ног! Все добрые люди уже на работе, а ты еще глаза не протерла!
– Любовь Васильевна, пожалуйста, не шумите, – прошептала Инга, машинально оглянувшись на дверь спальни. – Костик спит.
– Костик пусть спит, а вот тебе давно пора проснуться и делами заниматься! – не унималась свекровь, проходя на кухню и ставя сумку на стол. – Глеб с утра пораньше на работу уезжает, а ты, как барыня, дрыхнешь до обеда, а потом жалуешься, что ничего не успеваешь!
– Костик сегодня полночи не спал, – Инга прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как от усталости подкашиваются ноги. – Мы с ним только два часа как заснули. У него лезут зубы.
– Ой, у всех дети, как дети, – Любовь Васильевна махнула рукой и начала открывать шкафчики, звеня посудой. – А у тебя особенный. У Глеба в его возрасте вообще никаких проблем не было. Я и работала, и дом держала, и никому не жаловалась.
В этот момент из спальни донесся тонкий, обиженный плач. Костик проснулся. Инга вздрогнула и поспешила к ребенку.
– Ну вот, – донеслось ей вслед. – Опять всё не слава богу.
Инга переодела сына, умыла его прохладной водой, пытаясь унять собственное раздражение. Она вошла на кухню, держа Костика на руках. Свекровь уже вовсю хозяйничала: чайник пыхтел, на столе красовалась открытая пачка печенья и пряники, которые она, видимо, принесла с собой.
– Любовь Васильевна, – Инга старалась говорить ровно, но голос предательски дрогнул. – А вы ко всем своим знакомым вот так, без приглашения, без звонка приходите и сами распоряжаетесь на кухне?
Свекровь замерла с чашкой в руке.
– К каким знакомым? – не поняла она.
– Ну, к своей сестре — Зое Васильевне, например? Или к Наташе с Игорем?
– Я вообще-то в квартиру своего сына пришла, – отчеканила Любовь Васильевна, и ее губы сложились в тонкую линию.
– А ваш сын сейчас на работе, – ответила Инга, сажая Костика в детский стульчик. – Вернется в полседьмого. Вот тогда и приходите.
– А ты мне не хами, – свекровь угрожающе подняла палец. – Я ведь Глебу могу пожаловаться.
– Можете, – Инга достала из холодильника баночку с пюре и поставила ее в микроволновку. – Только сначала объясните мне, какова цель вашего визита. Вы зачем пришли? Кроме Глеба, в этой квартире еще и я живу, и его сын. Вы пришли, разбудили ребенка и пытаетесь учить меня жизни. А у меня нет времени с вами препираться, я сейчас Костика кормить буду, так что освободите место за столом.
Она сказала это, и сама удивилась, откуда взялась эта твердость. Микроволновка пискнула. Инга достала пюре, проверила температуру и начала кормить сына. Она делала это молча, не обращая на свекровь ни малейшего внимания. Ложка за ложкой, неспеша, сосредоточенно. Костик ел, смешно морща нос.
Любовь Васильевна постояла еще несколько минут. Инга чувствовала ее взгляд спиной, но не обернулась. Наконец, свекровь тяжело вздохнула, взяла свою сумку и направилась в прихожую. В дверях она остановилась.
– Я сейчас же позвоню Глебу, – сказала она ледяным тоном. – Можешь быть уверена.
– Звоните хоть президенту Зимбабве, – ответила Инга, не поворачивая головы и отправляя в рот Костика очередную ложку.
Дверь хлопнула.
Закончив кормить сына, Инга проинспектировала холодильник и сбросила мужу список продуктов, которые надо было купить в магазине. Овощи на салат у нее были, а к ужину надо было что-то докупить.
Весь день она крутилась как белка в колесе. Пока Костик спал на балконе (два часа, в коляске, укутанный в одеяло), она успела постирать, пропылесосить, разобрать детские вещи и погладить рубашки мужа. Потом снова был плач, гель для десен, укачивания. К вечеру она чувствовала себя выжатой до предела.
Глеб пришел в начале седьмого. Без продуктов. Мать позвонила ему, пожаловалась на жену, на то, что Инга спит до обеда, ничего дома не делает, да еще и ей нахамила.
Глеб разозлился и решил за продуктами не заезжать.
Он вошел в квартиру, снял куртку и сразу прошел на кухню, даже не поздоровавшись. Инга как раз накрывала на стол.
Она ничего у него не спросила, поставила на стол миску с салатом, а перед мужем – тарелку с макаронами.
– А к макаронам что? – спросил он.
– То, что ты купил. Список открой и посмотри, – ответила жена.
– Ты могла бы и сама в магазин сходить, – сказал Глеб, нахмурившись.
Инга замерла. Она медленно повернулась к нему.
– Выгляни на улицу, – сказала она тихо. – Не лето — ноябрь. Весь день снег пополам с дождем, эпидемия гриппа начинается, а ты мне предлагаешь с коляской по магазинам ходить. Какой заботливый! А с больным ребенком потом ты сидеть будешь?
– Так что — ты теперь Костика до лета дома держать будешь? – Глеб отложил вилку. – Детям, вообще-то, гулять надо, свежим воздухом дышать.
– А он дышал, – Инга села напротив, но к еде не притронулась. – Два часа спал в коляске на лоджии, пока я стиркой и уборкой занималась и рубашки твои гладила.
– Мама жаловалась, – Глеб понизил голос. – Сказала, что ты ее выгнала.
– Я ее не выгоняла, – Инга покачала головой. – Я спросила, зачем она пришла.
– Она имеет право с внуком видеться, – упрямо повторил Глеб. – Ты же свою мать не выгоняешь, когда она приходит.
– Не выгоняю, – согласилась Инга. – Наоборот, жду с нетерпением, когда она придет. К сожалению, у нее среди недели не так часто бывают выходные. Но когда она приходит, то сразу берет на себя Костика. А я в это время могу и в магазин спокойно сходить, и домашними делами заняться, и даже в парикмахерскую пойти. А когда к нам приходит Любовь Васильевна, она сразу идет на кухню, садится за стол и ждет, что ее ублажать начнут. Никогда не замечал? Вот в следующий раз присмотрись.
Глеб замолчал. Он смотрел в тарелку, и на его лице появилось выражение, которое Инга не могла расшифровать. То ли злость, то ли растерянность.
– А продукты ты могла бы заказать, – наконец сказал он, возвращаясь к прежней теме.
– Обязательно бы заказала, если бы подумала, что ты капризничать начнешь, – ответила Инга. – В магазин не заехал. Наказать меня решил? Получилось. Мне на ужин салата достаточно.
– Но насчет мамы ты не права, – Глеб снова поднял на нее глаза. – Не надо было ей хамить.
– А я и не хамила, – Инга устало выдохнула. – Я просто поинтересовалась, с какой целью она пришла. То, что не помочь — это точно. Обругала меня и ушла. Зачем приходила? И вообще — давай договоримся: ты объяснишь ей, что приходить в гости без предупреждения и без приглашения — неприлично. Раньше она хоть звонила и приходила только по выходным, а сейчас, когда я с Костиком дома, она по три раза в неделю является, причем всегда, когда ты на работе.
– Тебе что — ее визиты в тягость? – Глеб прищурился. – Она тебе чем-то мешает?
– Да, – Инга сказала это прямо, глядя ему в глаза. – И в тягость, и мешает. Потому что она ни разу мне доброго слова не сказала, только ворчит и замечания делает. Так что – мне в ответ молчать и улыбаться? Пусть приходит по выходным, когда ты дома. Я на вас двоих Костика оставлю, хоть с девчонками своими встречусь, а то сижу дома, как под арестом. И честно говорю: еще раз твоя мама придет меня жизни учить, я просто двери не открою.
– Ин, так тоже нельзя, – Глеб поморщился. – У мамы все-таки опыта больше, чем у тебя, можно иногда и послушать.
– А я уже слушала, – Инга горько усмехнулась. – Только Любовь Васильевна в своих показаниях путается: то рассказывает, какая она была хорошая мать и жена — все успевала, а в следующий раз вспоминает, какая в то время была тяжелая жизнь и как она тебя в три месяца на бабушку оставила, а сама работать пошла. Как-то не сходится картинка.
– Все равно: могла бы быть повежливее, – настаивал Глеб, но уже без прежней уверенности.
– Буду, – кивнула Инга. – С удовольствием. В ответ на вежливое обращение.
Он понял, что разговор зашел в тупик, и замолчал. Доел макароны, встал и пошел в комнату к телевизору.
Но, как показали дальнейшие события, с матерью Глеб все-таки поговорил. Инга не знала, что именно он сказал, но Любовь Васильевна стала приходить только по выходным — раза два-три в месяц — и больше невестку не оскорбляла. Правда иногда, когда ей что-то не нравилось, она замолкала и поджимала губы. Но это было уже неважно. Главное — в квартире наступила тишина. Та самая тишина, которую Инга так долго ждала.
— Да, я подала на развод. Да, из-за квартиры. Нет, это не «женский бзик», а финальный акт вашего семейного спектакля с вымогательством!