— Свет, нас переводят на удалёнку, — объявил Гоша прямо из прихожей, даже не разувшись. — Весь отдел, с понедельника.
— А обратно когда?
— Сказали, не надо. Офис на Московском шоссе генеральный почти весь сдаёт под фитнес-клуб. Посчитал аренду и решил, что кровлю можно продавать и из дома.
— И кто этому рад?
— Генеральный. Фитнес-клуб. Я.
Света работала в МФЦ два через два и свои выходные любила тихой, почти неприличной любовью. Когда дети уходили в школу, а Гоша в офис, квартира до половины первого принадлежала только ей. Можно было не краситься и пить кофе стоя, как в молодости, когда никто никуда не торопил. В половине первого в замке поворачивался ключ, и приходила мама вместе с Тимкой, которого она забирала из школы.
— А маме я что скажу?
— А при чём тут она? Я же не к тёще на удалёнку перехожу.
Людмила Семёновна тридцать лет заведовала детским садом «Колокольчик» и до сих пор делила человечество на младшую группу, старшую группу и родителей, которые всё портят. Света слушалась маму с ясельной группы, тем более что в ясельной группе мама и была главной. Света ходила в мамин сад и единственная из всех детей называла заведующую мамой, за что получала добавку запеканки и никакого снисхождения.
Мама жила в соседнем доме и приходила каждый будний день со своим ключом, как по распорядку. Приносила суп в банке и водила Тимку на ментальную арифметику по вторникам и четвергам. После обеда садилась на кухне слушать, как Полина занимается на пианино. Холодильник она давно разложила по группам, и Гошины соусы жили в изоляторе, на самой нижней полке, за кабачками.
Для восьмилетнего Тимки Людмила Семёновна ввела тихий час. Второклассник Тимофей каждый день с половины второго лежал под одеялом и слушал, как бабушка ходит по коридору и проверяет, все ли спят. Спать у него не получалось, зато он научился по шагам определять, в каком бабушка настроении.
Гоша видел тёщу в основном по воскресеньям, за обедом, и как-то держался. Для Людмилы Семёновны он был родителем, которого видят утром и вечером в раздевалке: вроде есть, а вроде и не мешает.
— Свет, ну что ты сразу про маму, — Гоша уже прикидывал, куда поставит ноутбук. — Мама днём, я днём, квартира трёхкомнатная, места всем хватит.
— А кухня у нас одна.
Под кабинет Гоша выбрал кухню и обосновал это научно: розетка удобная, кофемашина под рукой. Про холодильник он вслух не говорил, но к среде Света догадалась сама, потому что оттуда исчезла кастрюля котлет, рассчитанная на неделю.
— Котлеты были нормальные, — честно отчитался Гоша. — Но в следующий раз можно чуть больше чеснока.
— А готовить их когда? У меня в пятницу смена.
— Свет, давай без эмоций. Давай вечером синкнёмся и всё обсудим.
— Гоша, я в двух метрах от тебя. Говори по-русски.
С маркетплейса приехала кольцевая лампа, и кухня по утрам стала похожа на телестудию. На созвоны Гоша надевал рубашку с галстуком, а ниже стола у него начинались шорты с фламинго.
— Сверху я на совещании у генерального, — объяснил он, — а снизу в Анапе.
Во вторник Света забыла про камеру. Она вошла на кухню в халате и с полотенцем на голове, нажала кнопку на кофемашине и только тогда услышала за спиной бодрый женский голос:
— Георгий, это ваша супруга? Здравствуйте!
На экране сидел весь отдел продаж по Сибири, человек двенадцать, и все приветливо махали. Света присела, как на учениях по гражданской обороне, и покинула кухню на корточках. Кофе так и простоял в кофемашине до вечера.
— Свет, ну предупреждать же надо, — сказал потом Гоша.
— А ты табличку повесь, что у тебя эфир.
Вечером Гоша написал Свете в мессенджер из спальни: «Свет, ты где?» Света была на кухне, в четырёх метрах от него. «Принесёшь чаю?» — пришло следом. Света подумала и ответила так, как отвечала на работе: «Приём на сегодня окончен. Возьмите талон в электронной очереди».
В пятницу Гоша сообщил, что оптимизировал закупки. В понедельник он два раза сходил в пункт выдачи и принёс двадцать килограммов гречки и ящик тушёнки.
— Гоша, мы что, в осаде?
— Это выгодно. Оптом на тридцать процентов дешевле, я посчитал.
— А хранить где, оптовик?
— Под кроватью. Там идеально: сухо, темно, никто не ходит.
— Гоша, там пылесосят.
На работе Света пожаловалась Вале с соседней стойки. Валя выслушала и сказала:
— Мой как на пенсию вышел, тоже всё время дома. Я ему сказала: сиди, только ничего не трогай. Сидит, не трогает. Привыкнешь.
Света представила, как Гоша сидит и ничего не трогает, и поняла, что это не про её мужа. Её муж к тому времени уже трогал посудомойку.
Первую встречу с тёщей в рабочее время Гоша запомнил надолго. Был самый первый понедельник, половина первого. В замке повернулся ключ, и в прихожую вошла Людмила Семёновна с банкой супа и Тимкой. Гоша сидел на кухне в галстуке и фламинго и объяснял клиенту из Хабаровска, почему кровля в этом году подорожала.
— Георгий, а вы почему дома? — спросила тёща вместо «здравствуйте». — Вас уволили?
— Людмила Семёновна, я на работе. Вы в кадре.
Людмила Семёновна наклонилась к ноутбуку и внимательно изучила экран.
— Здравствуйте, товарищи. Я мама Светланы. А вы кто будете?
— Анатолий, Хабаровск, — растерялся клиент. — Кровля.
— Очень приятно, Анатолий. Вы его не обижайте, он у нас нервный. Наверное, в детстве плохо кушал.
Хабаровск хохотал минуты две, а потом согласился на скидку поменьше, чем просил с утра. Гоша записал это себе в плюс, а тёщу на всякий случай в непредсказуемые факторы.
В двенадцать сорок по внутреннему расписанию Людмилы Семёновны полагался пылесос. Пылесосила Людмила Семёновна основательно, с заходом под стол.
— Ноги поднимите, Георгий.
— Георгий, у вас там вертолёт садится? — забеспокоился Хабаровск.
— Нет, Анатолий. Это уборка по графику.
После пылесоса тёща сняла со стола ноутбук вместе с лампой и перенесла их на гладильную доску в коридоре.
— За обеденным столом едят. Вы где-нибудь видели, чтобы в столовой стояли компьютеры?
— Видел. На кассе.
— Не умничайте. С половины второго у Тимофея тихий час, попрошу без совещаний.
— У меня в два планёрка с Новосибирском.
— Значит, перенесите Новосибирск.
— Людмила Семёновна, Новосибирск большой, его не подвинешь.
Планёрку с Новосибирском Гоша в тот день провёл стоя у гладильной доски и шёпотом. В Новосибирске решили, что у Георгия что-то случилось, и на всякий случай согласовали всё, что он просил.
К среде про Людмилу Семёновну знала вся Сибирь. На утренней планёрке девушка из Томска первым делом спросила, будет ли сегодня мама Светланы, и заметно расстроилась, когда узнала, что мама бывает только после обеда.
Через три дня Гоша переехал в ванную. В ванной была щеколда, а ещё в ванной никогда не бывало тёщи. Ноутбук он поставил на стиральную машину, а на дверь повесил лист: «Идёт совещание. Не входить, даже если очень надо».
Холодильник тем временем превратился в линию фронта. Утром Гоша переселял свои соусы из изолятора на среднюю полку, в старшую группу, а к двум часам они снова сидели внизу, за кабачками. Вслух об этом не говорил никто, и обе стороны прекрасно всё понимали.
Тимка давно научился вычислять по шагам, когда бабушка уходит на кухню, и тихий час теперь проводил не в кровати, а под дверью ванной.
— Пап, мне надо спросить.
— Тимофей, у меня клиент. Давай через пятнадцать минут.
Через пятнадцать минут Гоша открыл дверь, и Тимка спросил:
— Пап, а что такое «дожать клиента»?
Потом Гоша обнаружил, что на удалёнке у него есть законный обеденный час, и решил, что тратить его на гречку глупо. Во вторник он сам пошёл в школу за Тимкой. В четверть первого к школьному крыльцу подошла Людмила Семёновна, а Тимки уже не было.
— Забрали его, — сказал охранник. — Отец забрал, минут десять как.
— Какой ещё отец?
— Тимофеев. Обыкновенный такой. Расписался в журнале и забрал.
Вместо ментальной арифметики у Тимки в тот день было выездное совещание. Они с отцом съели по шаурме у рынка и сходили в пункт выдачи за очередной коробкой, на этот раз с туалетной бумагой на полгода вперёд. Коробку Тимка нёс сам, на голове, и был абсолютно счастлив.
— Где ребёнок был? — встретила их тёща. — У него сегодня арифметика.
— Бабушка, давай вынесем это в отдельную встречу, — сказал Тимка и пронёс коробку мимо неё в комнату.
С тихим часом вышло ещё хуже. В половине второго Людмила Семёновна сказала своё обычное «Тимофей, спать», а Тимофей в кровать не пошёл. Он сел напротив бабушки и сложил руки на столе, как папа на созвонах.
— Бабушка, я понимаю твои опасения. Но давай посмотрим на ситуацию с другой стороны. Мне восемь лет, я во втором классе. В саду я своё уже отспал.
— Ты где этого набрался?
— Под дверью ванной.
— И чему ещё там учат?
— Что если клиент упирается, надо дать ему выбор без выбора. Бабушка, ты хочешь, чтобы я сейчас делал уроки или чтобы я сейчас читал?
Людмила Семёновна выбрала уроки и только через полчаса сообразила, что тихий час ей даже не предложили.
Вечером она позвонила Свете.
— Света, твой муж разговаривает с ребёнком, как продавец кровли. Тимофей со мной торгуется. Мне семьдесят лет, со мной никто никогда не торговался, даже на рынке в девяностые.
Света сказала маме что-то неопределённое, а сама заметила другое. Тимка, которому теперь никто не устраивал тихий час, в девять вечера засыпал сам, без уговоров и без третьего стакана воды. Раньше они с ним до одиннадцати ходили из комнаты на кухню и обратно, и этот коридор Свете иногда потом снился.
Каждый будний день в десять минут пятого из комнаты Полины раздавался «Сурок» Бетховена. В одном и том же месте Полина сбивалась, а после короткой паузы со вздохом играла дальше. Людмила Семёновна в это время сидела на кухне с чашкой и одобрительно кивала в такт.
— Слышите, Георгий? Занимается. Без пропусков. Вот что такое режим.
Слышал Гоша теперь вообще всё, что раньше происходило в квартире без него. Он узнал, что стиральная машина в конце пищит три раза, а не два, и что соседи сверху по четвергам зачем-то двигают диван.
На восьмой день, когда «Сурок» в очередной раз споткнулся, Денис из Калининграда, с которым Гоша как раз обсуждал отгрузку, вдруг сказал:
— Георгий, а у вас девочка опять в том же месте сбилась. Прямо как вчера. И позавчера.
Гоша попрощался с Калининградом и задумался. Живой ребёнок каждый день ошибается по-разному. Одинаково ошибается только запись.
Он постучал к Полине. Полина лежала на кровати с книжкой, а на крышке пианино стояла маленькая колонка и старательно играла «Сурка».
— Поль, это что?
— Это я занимаюсь.
— Ты лежишь.
— Это я в мае занимаюсь, — вздохнула Полина и отложила книжку. — Пап, только бабушке не говори.
— Это же пять месяцев.
— Я тогда записала два раза. Один раз хорошо, один раз с ошибкой. Включаю с ошибкой, чтобы бабушка верила. Если будет без ошибок, она меня на конкурс запишет.
Гоша посмотрел на дочь с таким уважением, с каким не смотрел ни на одного своего сотрудника.
— Поль, это же автоматизация процесса. У меня полотдела так не умеет.
— А маме скажешь?
— А сама-то ты пианино хочешь?
— Нет. Я на скалодром хочу, он в торговом центре за остановкой. Я бабушке говорила, а бабушка сказала, что по стенам лазают обезьяны.
— Ладно, — сказал Гоша. — Пока молчу. Но запись поменяй, Калининград уже заметил.
Свете в эти недели было не до пианино. Её выходные теперь проходили под чужие планёрки, которые доносились из ванной. Она узнавала по голосам всех региональных менеджеров, а за Омск, который второй месяц не выполнял план, начала переживать, как за родного.
Гоша тем временем освоился и взялся оптимизировать её саму.
— Свет, ты посудомойку неправильно загружаешь. Тарелки надо ставить по росту, тогда влезает на треть больше.
— Гоша, отойди от посудомойки.
— А сковородку ты зачем последней моешь? Логичнее первой, пока горячая.
— Логичнее тебе вернуться в офис.
За ужином он теперь говорил «коллеги, всем приятного аппетита», а после ужина «всем спасибо, все свободны». Однажды Полина, не поднимая головы от тарелки, сказала:
— Пап, ты забыл выйти из созвона.
В субботу Гоша в третий раз за день спросил, где у них лежит скотч, хотя скотч лежал в одном и том же ящике с самого переезда. Света не выдержала и позвонила маме.
— Мам, я его уже видеть не могу. Он везде. Утром он, днём он, вечером он и Новосибирск.
— Светочка, мужчина дома — это как кот на столе, — сказала Людмила Семёновна. — Вроде ничего не делает, а всё равно непорядок. Я этим займусь.
— Мам, не надо ничем заниматься.
Но мама уже положила трубку. У Людмилы Семёновны появился план, а планы она выполняла лучше, чем Омск.
Сковородку в тот вечер Света вымыла первой, пока горячая, и никому об этом не сказала.
Воскресный обед в семье был мамин, как когда-то утренник в «Колокольчике». Людмила Семёновна приносила пирог и лично следила, чтобы все доели суп. В это воскресенье пирог был с капустой, а к пирогу прилагалась новость.
— Георгий, — сказала Людмила Семёновна, когда все взялись за ложки. — В понедельник в десять у вас собеседование.
Гоша положил ложку.
— Где?
— В салоне дверей на Ново-Садовой. У Нины Глебовны сын хозяин, ему нужен менеджер. Пятидневка, с девяти до шести, обед по часам. Оклад сорок пять тысяч плюс процент. Три остановки на трамвае. Я всё обсудила, вас ждут.
— Людмила Семёновна, вы меня трудоустраиваете? Мне сорок восемь лет.
— Тем более. Мужчина в вашем возрасте должен утром уходить из дома, а вечером приходить. Это режим. Без режима мужчина распускается. Вы посмотрите на себя, вы в шортах с фламинго работаете.
— Сверху у меня галстук.
— Вот именно. Ни то ни сё.
— У меня есть работа. И платят мне, между прочим, раза в два больше, чем там с процентом вместе.
— Это пока. Сейчас все обратно в офисы возвращаются, я по телевизору видела. А пока вы дома сидите, вы мне детей распускаете. Тимофей днём не спит, на арифметику ходит через раз и разговаривает со мной так, будто я у него кровлю покупаю.
— Я просто работаю с возражениями, — сказал Тимка.
— Слышите, Георгий? Это ваша школа.
— Ему не нужен тихий час, Людмила Семёновна, он не в саду. Он у вас днём лежал и считал ваши шаги по коридору, а вечером до одиннадцати не мог уснуть. Света с ним каждый вечер ходила туда-сюда. Сейчас он в девять спит, как сурок.
— А Полина? Полина у нас одна занимается как положено. Каждый день, без пропусков, я сама слушаю.
Полина подняла глаза на отца.
— Пап, не надо.
— Пора, Поль. Людмила Семёновна, вы колонку слушаете.
Гоша сходил в комнату дочери и вернулся с колонкой. Поставил её посреди стола, рядом с пирогом, и протянул руку. Полина вздохнула и отдала ему свой телефон. Гоша нашёл запись, и над супом поплыл «Сурок», в знакомом месте споткнулся и после паузы как ни в чём не бывало пошёл дальше.
— Это что? — спросила Людмила Семёновна.
— Это я, бабушка, — сказала Полина. — В мае.
Света этот «Сурок» тоже слышала. В свои выходные, через стенку, пока гладила или чистила картошку, и ни разу не прислушалась.
— Полина, ты серьёзно?
— Мам, я на скалодром хочу. Я бабушке говорила.
— Это вы её научили, — сказала тёща Гоше. — Вы её научили обманывать.
— Я узнал неделю назад. От клиента из Калининграда.
— Калининград-то здесь при чём?
— Человек за две тысячи километров услышал, что Полина каждый день ошибается в одном и том же месте. А вы пять месяцев сидели в соседней комнате и не слышали. Вы не музыку слушали, Людмила Семёновна. Вы режим слушали.
— Ничего. Выйдете в понедельник на работу, я сама с детьми разберусь.
— Людмила Семёновна, мне в пятницу генеральный предлагал вернуться: для руководителей групп оставили кабинет на последнем этаже, три дня в офисе и два дома. Я отказался и попросился на удалёнку насовсем.
— Это ещё почему?
— Сказал, семейные обстоятельства.
— Это какие же?
— Вы, Людмила Семёновна. Вы мои семейные обстоятельства.
— Ура, папа насовсем! — закричал Тимка, а Полина полезла к отцу обниматься прямо через пирог.
Людмила Семёновна повернулась к дочери.
— А ты что молчишь? Ты мне сама на него жаловалась. Ты его видеть не можешь.
Света сорок пять лет отвечала маме «хорошо, мам». Сейчас она посмотрела на колонку посреди стола, и «хорошо» почему-то не выговаривалось.
— Я от него на стенку лезу, мам. Он купил двадцать килограммов гречки и учит меня ставить тарелки по росту. Но детей оставь в покое. Полина бросает пианино, Тимка днём не спит. А ты приходи, мы тебе рады. Только звони сначала.
— То есть я теперь по звонку?
— Как все, мам.
Людмила Семёновна молча завернула в полотенце оставшиеся полпирога и пошла в прихожую.
— Пирог я забираю, — сказала она уже оттуда. — Раз я по звонку, то и пирог по звонку.
Дверь она закрыла аккуратно, как закрывают дверь в спальню младшей группы.
— Свет, — осторожно сказал Гоша. — А про гречку обязательно было при маме?
— Да. Чтобы она не думала, что я на твоей стороне.
— А ты на чьей?
— На своей. Иди мой посуду. По росту.
Людмила Семёновна не звонила четыре дня. На пятый позвонила и спросила, можно ли прийти в среду. Трубку взял Тимка.
— Бабушка, папа в эфире до трёх. Приходи в полчетвёртого, — сказал он и, подумав, добавил: — Мы тебе рады.
Она пришла ровно в половине четвёртого, с супом и без пылесоса.
Полина по вторникам и четвергам ходит на скалодром и возвращается оттуда такая довольная, что бабушка однажды не выдержала и спросила, высоко ли там. Колонку Гоша забрал себе в ванную для совещаний, звук у неё оказался отличный.
По Светиным выходным Гоша с утра уходит с ноутбуком в ванную и сидит там до обеда, а кухня снова принадлежит ей. Гречку Света теперь выдаёт маме с собой, по пакету за визит. Мама берёт, а гречка всё равно не кончается.
Анатолий из Хабаровска на каждом созвоне первым делом спрашивает, как там Людмила Семёновна. А в прошлую пятницу генеральный на общей планёрке попросил показать ему ту самую тёщу. Гоша вынес ноутбук на кухню. Людмила Семёновна выслушала, как Омск в третий раз объясняет, почему не выполнил план, и сказала, что Омск у них младшая группа. Ругать его бесполезно, его надо хвалить, по одному и при всех. Генеральный это записал.
Теперь по пятницам она звонит заранее.
— Георгий, у вас в пятницу планёрка? Я к трём подойду.
В пятницу ровно в три она садится перед ноутбуком и говорит:
— Здравствуйте, товарищи. Омск, я на вас смотрю.
Рассмотрела в муже трутня