– Это и моя квартира вообще-то, – сказал бывший муж. Я вызвала такси его спутнице

– Зой, ну чего ты через цепочку, – сказал он. – Свои же.

На площадке стояли три сумки и клетчатый баул. Валера в расстёгнутой куртке, без шапки, плечи мокрые.

За его спиной – женщина в светлом пальто. Молодая. Чемодан на колёсиках она держала обеими руками.

– Одиннадцатый час, – сказала я.

– Нас выселили. Хозяин квартиру продал, дал сутки. Открывай, не на лестнице же стоять.

– Зоя Ивановна, здравствуйте. Я Карина, – сказала женщина и почему-то улыбнулась. – Мы на два дня. Правда на два.

Цепочка дёрнулась и натянулась. Валера успел сунуть в щель носок ботинка и угол сумки.

– Убери сумку.

– Да куда я её уберу? На бетон?

– Убери сумку, Валера.

Он не убрал. Он всегда так делал: не спорил, а просто не убирал. Стоял и смотрел поверх цепочки, как будто ждал, что я устану первой.

– Мы из Верхнего переулка выехали в восемь вечера, – сказал он. – Два года там прожили… ладно, полтора. Неважно. Хозяин нас без предупреждения, понимаешь? Утром сказал – вечером освободите.

– Без договора снимали?

– А какая разница сейчас?

– Такая, что теперь ты стоишь у моей двери.

Карина переступила с ноги на ногу. Туфли у неё были не по погоде – тонкие, лакированные, в ноябре такие носят только те, кто ездит от подъезда до подъезда.

– Зой, пусти, – сказал он уже другим голосом, ниже. – Это и моя квартира вообще-то.

Вот оно. Я даже не удивилась. Я ждала этой фразы с той секунды, как посмотрела в глазок.

– Твоя? – спросила я.

– Наша. Мы её вместе брали, я тут каждый угол своими руками. Балкон помнишь кто зашивал?

– Ты здесь не живёшь девять лет.

– Живу не живу. По бумагам одно, по-человечески другое.

– По бумагам ты тут никто.

Он усмехнулся и взялся за ручку двери. Так, как берутся за свою: сверху, всей ладонью, чуть потянув на себя. Девять лет прошло, а рука помнила.

– Валер, – позвала Карина. – Валер, может, мы всё-таки в гостиницу?

– Помолчи.

Она достала телефон. Экран засветил ей подбородок снизу.

– Убери, – сказал он, не оборачиваясь. – Я разговариваю.

– Я такси смотрю.

– Никакого такси.

За моей спиной щёлкнул выключатель в коридоре. Глеб вышел в футболке и трениках, босиком, щурясь от света.

– Мам, это я домофон открыл, – сказал он. – Он написал, что на пять минут.

– Он тебе написал?

– Ну да. Пап, привет.

– Сынок. – Валера сразу выпрямился. – Видишь, как мать нас держит? На лестнице. Ты чего босиком-то? На работу ходишь?

– У меня удалёнка, – сказал Глеб.

– Ты в сентябре говорил, что в магазин пойдёшь, на склад.

– Я подавался. Не взяли.

– Подавался он, – сказал Валера и посмотрел на меня так, будто мы с ним снова были заодно. – Весь в мать. Она тоже всё ждала, что само наладится.

Глеб посмотрел на сумки. На баул. На Карину в её лакированных туфлях. И сказал ту самую фразу, которую я потом слышала от него весь вечер, в разных вариантах, но всегда одну и ту же:

– Мам, он же отец.

– Отец, – согласилась я. – Двадцать седьмого числа в прошлом месяце ты ему звонил – он трубку не взял.

– Я на объекте был! – сказал Валера.

– На каком?

Он не ответил. Он посмотрел на сына, потом на Карину, и я увидела, как он на секунду растерялся: ему нужно было держать сразу три версии для трёх человек, а мы стояли слишком близко друг к другу.

Я сняла цепочку. Не для того, чтобы впустить. Я вышла на площадку и встала между ним и дверью, а Глеб остался в проёме.

– Слушайте меня оба, – сказала я. – Ночевать вы здесь не будете. Ни два дня, ни одну ночь. Берите сумки, спускайтесь, я вам дверь придержу.

– Ты серьёзно? – Валера рассмеялся, коротко, одним выдохом. – Зой, ты вообще соображаешь, кого ты выставляешь?

– Соображаю.

– Ну посмотрим.

Карина смотрела то на меня, то на него. Телефон она так и не убрала.

– Валер, – сказала она тихо, – а почему она говорит, что ты тут никто?

Мы простояли на площадке минут двадцать. У соседей напротив включился и выключился свет – Ниловна подходила к глазку, я слышала её тапки.

– Ты ей объясни, – сказал Валера мне, как будто Карина была вещью на полу между нами. – Объясни, что мужа из его же квартиры выжили, а он молчал девять лет, потому что сына жалел.

– Квартира была в браке, – сказала я Карине. – При разводе разделили пополам. Потом он свою половину продал.

– Продал? – переспросила она.

– У нотариуса. Двадцать второго марта. Шестьсот тысяч, наличными, я снимала их в отделении на Пролетарской, и он пересчитал их в машине два раза.

– Восемь лет назад, мам, – сказал Глеб из проёма. – Я помню. Ты тогда у тёти Тамары занимала.

– Занимала.

Валера дёрнул плечом.

– Ты меня за полцены обобрала, вот и всё. Полцены, Зоя. Мне деньги были нужны срочно, ты знала и воспользовалась.

– Цену назвал ты.

– Меня прижало!

– Тебя прижало, а я пять лет отдавала. Тамаре Сергеевне последнее отнесла, когда Глеб институт заканчивал.

Карина опустилась на свой чемодан. Просто села, как садятся на вокзале, когда понимают, что поезд уже ушёл и следующий неизвестно когда.

– У тебя бумаг-то нет никаких, – сказал Валера. – Всё на словах делалось, по-семейному.

Я вернулась в квартиру. Папка лежала там, где лежит у всех: в шкафу, на верхней полке, между старыми альбомами и коробкой от утюга. Я вынесла её на площадку и раскрыла под лампочкой.

– Вот выписка. Собственник один. Соболева Зоя Ивановна. Вот договор, вот его подпись. Каменева Елена Борисовна, нотариус, Пролетарская, двадцать один.

Он не взял бумаги. Он даже не наклонился к ним.

– Убери, – сказал он. – Не позорься перед людьми.

– Перед какими людьми, Валера? Тут твоя женщина и твой сын.

Карина встала с чемодана и подошла. Она читала долго, шевеля губами, как читают то, что видят впервые. Потом подняла голову.

– Ты говорил, что квартира твоя.

– Я говорил, что она наша, – ответил он.

– Ты говорил – твоя. На Садовой, двушка, бывшая пока живёт.

– Карин.

– Ты мне это в июле говорил, в машине.

Глеб кашлянул в проёме. Ему было двадцать семь, и он в жизни не видел, как двое взрослых людей выясняют, кто из них врал больше.

– Мам, – сказал он мне вполголоса, – позвони участковому. Он в тридцать второй живёт, Рябов. Две минуты, составит бумагу, и всё закончится.

Хороший был ход. Правильный. Быстрый.

– Не буду, – сказала я.

Не потому, что мне было жалко Валеру. Просто я представила, как утром Ниловна рассказывает у подъезда, что к Соболевым ночью приходили разбираться, и как это слово – «разбираться» – будет ходить по дому до весны. Гордость, я знаю. Дурацкая, дорогая гордость.

– Через дорогу Тамара Сергеевна комнату сдаёт, – сказала я вместо этого. – Отдельный вход, тихо, чисто. Четырнадцать тысяч.

– Четырнадцать? За комнату? – Валера хлопнул себя по бедру. – Грабёж.

– За комнату с отдельным входом и хозяйкой, которая не заглядывает.

– Я по комнатам не поеду, Зоя. Я не студент.

– А кто ты?

Он опять не ответил.

– Мам. – Глеб тронул меня за локоть. – Закинь мне на телефон, у меня ноль, я отцу такси вызвать не могу.

Я достала телефон и перевела, не глядя на экран. Он сказал спасибо и отошёл обратно в проём.

Карина стояла с выпиской в руках и смотрела уже не в неё, а в телефон. Листала вверх, быстро, большим пальцем.

– Погоди, – сказала она. – Погоди-ка.

– Вот, – сказала Карина. – Двенадцатое июля. «У меня двушка на Садовой, бывшая пока досиживает, к Новому году съедет».

– Это не то, – сказал Валера.

– Двадцатое августа. «Продам долю в бизнесе – сделаем ремонт, я тебе кухню обещал». – Она подняла глаза. – Какую долю? В каком бизнесе?

– Карин, ты сейчас на радость ей стараешься.

– Пятое сентября, – сказала она, не слушая. – «Съезжай оттуда, чего ты там платишь, всё равно к зиме переедем».

Она держала телефон перед собой, экраном к нему, как держат фотографию.

– Я комнату сдала из-за этой строчки, – сказала она мне. Не ему. – У меня была комната у вокзала, восемь лет я там жила, хозяйка меня как дочь. Я съехала в сентябре, потому что мы «к зиме переедем».

– Никто тебя не гнал, – сказал Валера.

– И сестре я из-за тебя наговорила. Она сказала: проверь его. Я сказала, что она завидует.

Валера повернулся ко мне. У него было такое лицо, будто это я залезла к нему в телефон.

– Видишь, что ты делаешь? – сказал он. – Довольна? Пришла баба на всё готовое, живёт в квартире, которую я строил, и ещё моей женщине голову морочит.

– Я тут живу девять лет одна.

– Одна она. Да кому ты нужна одна! Ты думаешь, я тебя тогда оставил, потому что мне идти было некуда? Я тебя пожалел. Пожалел, поняла? Я тебе эту квартиру фактически подарил, а ты теперь бумажками трясёшь на лестнице при чужом человеке.

Он говорил это на весь подъезд – чтобы слышали и Карина, и Глеб, и Ниловна за своей дверью.

Я подождала, пока он закончит.

– Никакого бизнеса нет, – сказала я Карине. – И не было. Восемь лет назад он продал мне долю и за полтора года эти деньги прожил. Ни фирмы, ни доли, ни объектов. Он работает по договору, когда работает. В мае его не было нигде три месяца.

– Заткнись, – сказал Валера.

– Он снимал жильё у Люды на Заречной, до неё – у женщины с улицы Победы, я даже имени не знаю. Теперь у тебя. Ты не первая, Карина. И даже не вторая.

Вот тут я перегнула. Я это понимала, пока говорила, и всё равно говорила дальше, потому что она сидела на своём чемодане в лакированных туфлях и ждала, чтобы кто-нибудь наконец сказал ей правду вслух.

– А вам он как говорил? – спросила Карина. Голос у неё сел, но она не отвела глаз. – Вначале. Когда всё хорошо было.

– Так же, – сказала я. – Слово в слово. Про объект, про то, что вот-вот пойдёт.

– И вы верили?

– Двадцать два года.

Валера стоял между нами и переводил взгляд с одной на другую, и я видела, как он ищет, за какую фразу зацепиться, чтобы всё это ещё можно было объяснить. Не нашёл.

Карина не заплакала. Она сложила телефон в карман пальто и спросила у него ровным голосом:

– А деньги, которые я тебе на залог отдала?

– Верну.

– Когда?

– Карин, ну не при них же.

– Именно при них. Когда?

Он схватил её за рукав. Не сильно – он никогда не бил, он просто хватал и держал, пока человек не согласится.

– Отпусти рукав, – сказала я.

Он отпустил. Потом расстегнул куртку до конца, будто ему стало жарко на ноябрьской площадке, сел на клетчатый баул и вытянул ноги поперёк прохода.

– Никуда я не пойду, – сказал он. – Хотите – полицию вызывайте. Пусть меня, отца, из-под собственной двери выносят. Сынок посмотрит.

Глеб в проёме молчал. Мне очень хотелось, чтобы он в эту минуту сказал хоть что-нибудь. Он не сказал.

Валера наклонился и стал развязывать шнурки.

Он снял один ботинок, потом второй, поставил их у моей двери на коврик – ровно, носками к стене. Как ставил двенадцать лет подряд, приходя с работы.

– Я посижу, – сказал он. – Ноги гудят.

Я достала телефон.

– Карина, вас куда везти?

– Что?

– Такси. Адрес говорите, машина через четыре минуты будет.

Она растерялась. Посмотрела на Валеру – он сидел на бауле в носках и смотрел в пол.

– Мне некуда, – сказала она. – У меня сестра в Сосновке, но это сорок километров, и там муж…

– Тогда пишите. Тамара Сергеевна, Садовая, шестнадцать, второй подъезд, первый этаж, отдельный вход со двора. Я ей сейчас позвоню, она ложится поздно.

– Зоя Ивановна, я не могу так.

– Можете.

Я набрала Тамару. Она подняла на четвёртом гудке и, не задавая лишних вопросов, сказала: пусть едет, бельё в шкафу, деньги потом.

– Комната свободна, – сказала я Карине. – Первый месяц по-человечески договоритесь, она не зверь.

Валера поднял голову.

– Ты чего это делаешь?

– Вызываю ей машину.

– Я тебя спрашиваю, ты чего делаешь? Карина! Карина, ты куда собралась?

Карина взялась за ручку чемодана. Стояла и не двигалась – секунд пять, наверное. Потом сказала:

– Валер, отдай мне мои деньги.

– Ты с ума сошла.

– Отдай деньги, и я поеду.

– Нет у меня сейчас.

– Я знаю, – сказала она. – Я просто хотела услышать, как ты это скажешь.

Глеб взял её чемодан и понёс к лифту. Он не спросил у меня разрешения и ни на кого не посмотрел. Лифт пришёл почти сразу, двери разъехались, потом сошлись, и на площадке стало тихо.

Валера сидел на бауле. В носках. Без ботинок, которые аккуратно стояли на моём коврике.

– Ну всё, – сказал он. – Довольна? Одна баба другую съела, поздравляю.

– Обувайся.

– Зой. – Он поднял на меня глаза, и голос у него опять стал ниже, тот самый, домашний. – Ну куда я пойду? Одиннадцатый час. Дождь. У меня в кармане пусто. Я же не чужой. Я отец твоего сына, я двадцать два года… Зоя. Одну ночь. На кухне, на полу, я не притронусь ни к чему.

Я помнила, как он вот так же сидел у двери своей матери в другом городе, в другой куртке, и она пустила. На неделю. Он прожил там два года.

– Нет, – сказала я.

Он поднялся рывком, и лицо у него переменилось.

– Ты пожалеешь, – сказал он. – Я подам в суд, у меня право пользования, я тут прописан был. Меня восстановят, и я сюда въеду не на ночь, а насовсем. И сыну расскажу, какая ты. Всем расскажу. Тебя тут в доме знать перестанут.

– Ботинки не забудь.

Я подняла его ботинки за задники и поставила рядом с баулом. Потом вошла в квартиру и закрыла дверь. Замок щёлкнул один раз, второй.

Я осталась в коридоре одна. Села на табуретку, где обычно шнуруются, и долго сидела, слушая, как за дверью он двигает сумки и разговаривает по телефону – сначала с матерью, потом ещё с кем-то. Руки у меня были холодные, как будто я их держала под краном. И в первый раз за девять лет я подумала, что дверь – это просто дверь, и что она открывается только изнутри.

Прошло три недели.

Сумки он в ту ночь всё-таки увёз – к матери, в Заводской, там ему выделили комнату с окном во двор. Карина живёт у Тамары Сергеевны. Платит вовремя, устроилась в аптеку на Садовой, через дорогу от меня; мы здороваемся, но не разговариваем.

Глеб вернулся на следующий день, к обеду. Разогрел себе котлеты, поел, сказал, что интернет опять тормозит и хорошо бы сменить тариф. Я сменила. Денег я с него не спрашивала ни в тот день, ни потом – ни за тариф, ни за телефон, ни за котлеты. И, наверное, не спрошу.

Мне Валера не звонит ни разу. Он звонит Глебу. Глеб ездит к нему по субботам и возвращается молчаливый, а в прошлый раз сказал, что отец похудел и что у него давление. Родне он рассказывает, что бывшая жена выставила его в ноябре на улицу, с вещами, при чужой женщине, и что сын всё видел.

В феврале суд. Он всё-таки подал – о вселении, я получила повестку в понедельник. Юрист говорит, что шансов у него нет. Глеб сказал, что придёт на заседание. С чьей стороны – не сказал.

Коврик я выбросила на следующее утро. Новый не купила – так и хожу по голому бетону, каждый раз спотыкаюсь о край.