— Сумма уже названа, люди ждут, а ты мне про какую-то крышу в деревне!
— Я на эту крышу шесть лет собирал по частям. А людей ты назвала во вторник.
В Пасынково ездили по субботам, если Игорь не был на выезде. Дом достался ему от отца пять лет назад, вместе с прогнившей обрешёткой и рулоном старого рубероида в сенях.
— Пап, а если по кускам? — Артём сидел на верхней ступеньке крыльца и щурился на скат. — Половину сейчас, половину осенью.
— По кускам не бывает. Разберёшь — а дождь не спрашивает.
— Ну ясно.
— Осенью возьмём металл, обрешётку я сам переберу. Тысяч на четыреста выйдет, если не с бригадой.
Артём кивнул и полез в телефон. Разговоры про деньги он не любил, но слушал всегда до конца.
Кроме дома был ещё гараж в «Сигнале», купленный задолго до свадьбы, с ямой и верстаком. Туда Игорь уходил, когда в квартире становилось шумно, и мог просидеть там полвечера, ничего толком не делая.
Деньги в семье считала Марина, и это устроилось само собой, без единого спора. Карту Игорь отдал ей ещё в двадцатом, когда мотался по области и терял чеки пачками. Она платила за квартиру, за колледж, за страховку, а ему выдавала наличными на неделю.
— Тебе восемь хватает? — спрашивала она каждый январь.
— Хватает.
— Ну и молодец.
Вклад открывали вместе, в отделении на Абельмана, и оформили на него — так решила сама Марина, чтобы длинные деньги не путались с текущими. Семьсот тысяч копились медленно: летние шабашки, премии, невзятые отпуска. Большая часть — на крышу, остальное — Марине на зубы, о которых она вспоминала каждую весну и каждую весну переносила на следующую.
Жанна появилась в апреле, с коробкой пирожных и планшетом.
— Мариш, я недолго, я по делу, — сказала она с порога, разуваясь. — Игорь Петрович, вы сядьте тоже, вам полезно.
— Мне полезно поесть.
— Вот и ешьте, я не мешаю.
На кухне включили верхний свет, Марина поставила чайник и достала три чашки. Жанна разложила планшет на скатерти и повернула экраном к сестре.
— Смотри какая штука. Корейский уход, закупка напрямую, минуя всех. Женщины сейчас не покупают крем, они покупают ощущение себя.
— Ощущение сколько стоит? — спросил Игорь.
— Ты не понял, — Марина уже придвинулась ближе. — Тут оборот. Вкладываешь денежки — они работают.
— Не говори так.
— Как?
— «Денежки». Тебе сорок один год.
Жанна засмеялась и подлила себе чаю по-хозяйски, как делала всегда.
— Он у вас строгий. Мариш, строгие мужчины — это, между прочим, дефицит.
— Он у меня молчаливый, а это хуже. Молчит-молчит, а потом вот сидит и смотрит.
— И что мне, петь?
— Хоть бы и спел.
Через неделю на телефон пришло уведомление о списании сорока одной тысячи. Игорь дочитал его дважды в машинном зале магазина под Собинкой, где с утра перебирал компрессор, и позвонил только вечером, с трассы.
— Марин. Сорок одна — это что?
— Это стартовый набор.
— Какой набор?
— Такой. Ты вообще в курсе, что я восемнадцать лет в этой семье считаю каждую копейку? Ни разу, ни разу себе ничего.
— Я спросил, что за набор.
— А я тебе ответила!
Он положил трубку, доехал до дома, поужинал и только потом достал из ящика листок и ручку. Просить отчёт за восемнадцать лет он не пробовал ни разу.
— Покажи, куда ушло. Не ругаться, просто посмотреть.
— Ты мне не веришь.
— Я хочу увидеть цифры.
— Цифры он хочет! — Марина хлопнула дверцей шкафа так, что звякнули чашки. — Я тебе рубашки глажу, я тебе термос собираю в пять утра, а ты ко мне с бумажечкой!
— Бумажечку я сам принёс, — сказал Игорь. — И не коверкай.
Разговор кончился ничем. Ночью он лежал и думал не про сорок одну тысячу, а про то, что впервые за много лет попросил — и получил не ответ, а громкость.
В мае банк прислал новую карту по сроку. Конверт лежал в почтовом ящике, и Игорь вскрыл его прямо в подъезде, у окна между этажами.
— Пришла? — Марина вышла в прихожую с полотенцем в руках. — Давай сюда картулечку, я в кошелёк уберу.
— Пусть у меня полежит.
— В смысле — у тебя?
— В прямом. И говори нормально.
Он прошёл на кухню, она следом. Полотенце легло на стул, Марина села напротив, сложила руки и посмотрела на него так, как смотрела на девочек-мастеров в салоне, когда те опаздывали.
— Игорь. Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
— Понимаю. Карта моя, зарплата моя, лежать будет у меня.
— Зарплатка твоя, ага. Восемнадцать лет всё было общее, а последние шесть я ещё и каждый платёж на себе тащу.
— Не говори «зарплатка». Ты не ребёнок.
— Я тебе кто вообще в этом доме?
— Жена.
— Не похоже.
Жанна приехала на следующий день, без пирожных. Игорь сидел за столом с кружкой чая, и она подсела к нему сбоку, на табурет, и говорила тихо — так, как говорят с больными.
— Игорь Петрович, я не про деньги. Я про Марину. Вы её душите, а она даже не жалуется.
— Она жалуется громко.
— Это защита. Женщина, у которой отобрали право распоряжаться, начинает кричать.
— Никто ничего не отбирал. Как лежало у неё, так и лежало.
— Вот именно, — Жанна помолчала и промокнула глаз мизинцем, аккуратно, чтобы не смазать тушь. — А теперь перестало. Она мне вчера сказала: я чувствую себя прислугой в собственной квартирке-двушечке.
— Она так и сказала?
— Слово в слово.
— Значит, и ей скажу: не надо так говорить.
Марина стояла в коридоре и всё слышала. Она вошла, и стало ясно, что репетиция закончилась.
— Хорошо. Не карта. Вклад.
— Что — вклад?
— Семьсот. Я их вношу в проект.
Игорь поставил кружку. Потом отодвинул её ровно на ширину ладони, будто это имело значение.
— Ты их уже пообещала.
— Я назвала сумму, да. Потому что я взрослый человек и умею принимать решения, в отличие от некоторых.
— Кому назвала?
— Людям, которые выше Жанны. Там очередь вообще-то.
— Марин, там очередь, потому что деньги нужны им, а не тебе.
— Ты просто ничего не понимаешь в этом!
— Я понимаю, что осенью крыша.
— Крыша! — она засмеялась коротко, без веселья. — Ты слышишь себя? Дом в деревне, куда мы ездим три раза за лето. Артём туда сам-то не рвётся.
— Рвётся.
— Артём! — крикнула она в комнату. — Иди сюда. Скажи отцу, тебе нужна эта развалина?
Артём появился в дверях в наушниках на шее. Посмотрел на мать, потом на отца, потом в пол.
— Мам, я не буду.
— Что не будешь?
— Вот это. — Он ушёл, и щёлкнул замок его двери.
На кухне остались трое. Жанна сидела с прямой спиной и смотрела в окно с таким лицом, будто её тут вообще нет.
— Я сказала, как будет, и хватит меня бесить! — Марина ударила ладонью по столу, и солонка подпрыгнула. — Завтра идём и снимаем. Всё.
— Нет.
— Тогда продаём деревню. Она общая, между прочим.
— Она отцовская.
— Отца твоего давно нет, а я живая, и я тут пока ещё живу!
Игорь встал, взял куртку со спинки стула и вышел на лестницу. Он простоял там минут двадцать, курил впервые за четыре года — стрельнул у соседа с восьмого — и считал не деньги, а годы, которые молчал, лишь бы не было вот этого крика.
Следующие три недели прошли тихо, и тишина эта Марину сначала обрадовала.
Игорь снял вклад и открыл счёт в другом банке, в отделении у вокзала. Гараж в «Сигнале» купил сосед по ряду, Витёк, за триста восемьдесят — торговался вяло, деньги отдал наличными в пакете из-под сахара. Дом в Пасынково взял фермер Сазонов: ему давно нужен был участок под технику, а старую кровлю он и так собирался разбирать.
— Не жалко? — спросил Сазонов, пересчитывая.
— Жалко. Но чинить некому.
С Артёмом он поговорил в машине, у колледжа во Владимире, чтобы никто не мешал.
— Тём. Я уезжаю.
— Куда?
— В Мурманск. Там порт, холодильные камеры, зовут давно.
— Насовсем?
— Пока не знаю.
Артём смотрел прямо перед собой на мокрое стекло и молчал долго, дольше, чем отец ожидал.
— Мам знает?
— Узнает.
— Она будет орать.
— Будет. Ты в это не лезь. — Игорь достал карту и положил ему на колено. — Счёт твой, который мы зимой открывали. Я туда перевёл на учёбу и на жизнь.
— А мама?
— Матери не показывай. Не потому что она плохая, а потому что ей сейчас каждый рубль кажется общим.
— Пап.
— Что?
— Ничего.
В четверг Марина вернулась из салона в половине девятого. В прихожей стояла тишина, и не было куртки, и не было ботинок с рифлёной подошвой, которые всегда мешали открывать шкаф.
На кухонном столе лежали ключи от «Дастера» и документы на машину, рядом конверт. Внутри — восемьдесят тысяч наличными, ключи от квартиры и половина разрезанной карты. Второй половины она не нашла нигде, хотя искала до ночи.
Телефон он не отключил. Она дозвонилась только в пятницу утром.
— Ты где?
— В поезде.
— Ты что натворил, ты понимаешь?!
— Квартира твоя вся, я туда не вернусь. Машина твоя.
— А деревня? А гараж?
— Проданы.
— Ты… — она задохнулась и начала снова, тише, почти по-старому: — Игорёк. Игорёчек. Ты приедешь, мы всё обсудим, я не буду ничего вносить, слышишь?
— Не говори так.
— Как?!
— Ты знаешь как.
Он положил трубку, и связь после Данилова пропала сама.
Проект Жанны закрылся к июлю: деньги ушли, поставщик отвечать перестал, а сама Жанна уехала в Анапу восстанавливаться. Марина живёт в двушке на Абельмана, ездит на «Дастере» и с сестрой не разговаривает. Артём раз в месяц уезжает на выходные и на вопросы отвечает, что к другу.
Осенью бывший напарник рассказывал в курилке, что видел Игоря в Мурманске, в порту, на монтаже камер — загорелый, в новой куртке.
– Прополкой отдашь, – сказал свёкор и назвал сумму. Я вернула ключ и ушла из их квартиры