Я откусила нитку и расправила брючину на колене.
– Лид, послушай, как звучит, – Рома встал посреди кухни с мятым листком. – «Двадцать шесть лет за моей спиной стоит надёжный тыл».
– Хорошо звучит.
– Не пафосно?
– В самый раз.
Телефон лежал на подоконнике экраном вниз. Он лежал так с апреля.
Рома прошёл мимо, подхватил его не глядя и сунул в карман халата. Так берут ключи. Так берут очки.
– Примерь, – сказала я. – Подшила на два пальца.
Он натянул брюки прямо поверх домашних, покрутился у зеркала в прихожей. За зиму он сбросил килограммов восемь, и рубашки стали ему велики в поясе.
– Не узнаю себя, – сказал он довольно.
– Я тоже.
Он не услышал. Телефон запел у него в кармане, он глянул на экран и вышел на балкон, прикрыв за собой дверь. Дверь у нас стеклянная и закрывается плохо.
– Да, мам. Да… Отвёз я, отвёз. Что ты заладила.
Я собрала обрезки ниток с табуретки.
– Ну какая разница, понравилось или нет. Отдал – и всё.
Он вернулся, поставил чайник, сел напротив меня.
– Мать хочет всю родню на юбилей. Человек сорок.
– Сорок два, – сказала я. – Я список веду.
– Вот и веди, ты у меня это умеешь.
Я положила ножницы в коробку и закрыла крышку.
– Рома. Кто такая Карина?
Чайник щёлкнул. Он встал за чашками, спиной ко мне.
– Какая Карина?
– На планшете в среду выскочило. «Карина: я уже вышла». В девять вечера.
– Из отдела логистики. Мы за грузом ездили в Ковров.
– В девять вечера.
– Лид. – Он обернулся с двумя чашками, и лицо у него было усталое и доброе, как у человека, которому надоело объяснять очевидное. – Не выдумывай. Ты у меня тыл, а тыл не воюет.
Он налил кипяток, поставил чашку передо мной и погладил меня по плечу, проходя.
Планшет лежал в комнате на серванте, где лежит всегда.
Я дождалась, пока в ванной зашумит вода, и включила его.
На почте была бронь. Гостиница «Ока», Муром, двухместный номер, двенадцатое и тринадцатое апреля. Оплачено картой. Гости: Соломин Р. В., Багрова К. С.
– Лид! – крикнул он из-за двери. – Полотенце подай, тут одно махонькое.
– Сейчас.
Я отнесла ему полотенце и вернулась к планшету.
Ниже была ещё одна бронь, мартовская. Ниже – февральская, Нижний Новгород.
Вода шумела. Я листала письма за полгода и в какой-то момент поняла, что считаю не письма, а выходные. Все выходные, когда он уезжал «за грузом». Их было столько, что я сбилась.
Потом в ванной стихло, я погасила экран и отнесла планшет на место.
Ночью он спал на спине, ровно, как спят люди, у которых всё в порядке.
Утром он вышел на кухню уже одетый.
– Лид, заскочи к Славику, отвези ему десять тысяч. И к матери загляни, у неё кран течёт.
Я мешала кашу и не оборачивалась.
– Нет.
– Что – нет?
– Нет. Сам отвезёшь.
Он молчал секунд пять. За двадцать шесть лет я ни разу не сказала ему «нет» так, чтобы после этого нечего было добавить.
– Ты чего с утра?
– Ничего. Сама сегодня занята.
– Чем ты занята?
– Списком, – сказала я. – Ты же велел вести.
Он хмыкнул, взял ключи с крючка. На связке рядом с нашими висел ещё один ключ, длинный, с красной пластиковой биркой. Он висел там с весны, и я всегда думала, что это от склада.
– В субботу уеду на два дня, – сказал он от дверей. – За грузом.
Через три недели Славик приехал сам.
Он всегда приезжает в час дня, когда борщ уже сварен, и всегда снимает ботинки в дверях так долго, будто делает одолжение.
– Лидка, ну наливай. Голодный как зверь.
Он ел и рассказывал, что на фирме его не ценят и что он думает уходить. Он думает уходить восьмой год.
– Слав, а квитанции ты за отцовскую квартиру привёз? – спросила я.
– Ой, – Славик махнул рукой с хлебом. – Забыл.
– Ты в мае забыл и в апреле.
– Да они там всё равно копятся, ты же платишь.
Я платила. Восемь лет, с тех пор как умер их отец и квартира досталась Славику, а платёжки почему-то стали приходить мне на почту. Рома сказал тогда: «Он же брат, ну что ты». Я и платила.
– Мне бы тысяч пятнадцать до аванса, – сказал Славик, подчищая тарелку хлебом. – Отдам в июле.
Я дала ему пятнадцать.
Вечером приехала Женя, моя дочь, и сразу легла на диван, как ложатся женщины на четвёртом месяце – боком, подпихнув под живот подушку.
– Мам, у тебя есть что-нибудь солёное? Я умираю.
Я принесла огурцы. Она достала из сумки узкую бумажку и протянула мне.
– Смотри. Вот тут голова, а вот тут ножка. Врач сказал – мальчик, но он не уверен.
Бумажка была серая, с мутным белым пятном посередине. Я долго на неё смотрела.
– Мам? Ты чего?
Я принесла с серванта планшет и села рядом с ней.
– Жень. Посмотри.
Она читала минут десять. Огурец так и остался у неё в руке.
– Это папа?
– Это папа.
– Мам, а откуда у тебя вообще его почта?
– Я её и заводила. Шесть лет назад, когда он работу менял и не понимал, куда нажимать. Настроила на планшет, чтобы и мне письма шли.
– А он?
– А он забыл, – сказала я. – Он про этот планшет вспоминает, только когда пульт теряется.
– А это что? – Она увеличила пальцами скриншот из банка. – Тридцать пять тысяч каждое пятое число. Это что такое?
– Садовая, двенадцать. Однокомнатная.
– Тридцать пять тысяч? Мам, это же почти вся наша с Кириллом аренда. За однушку? – Женя села прямо и отложила огурец на блюдце. – Он же нам с Кирюхой на коляску три тысячи дал и сказал, что месяц тяжёлый.
– Дал.
Она заплакала не сразу, а через минуту, некрасиво, вытирая лицо рукавом.
– Мам, подай на развод. Просто подай и всё. Молча, через суд. Пусть он придёт домой, а замок другой.
– Нет.
– Почему?
– Не знаю ещё.
Я знала. Просто не могла сказать это вслух дочери – что я уже три недели одна ношу в себе эту гостиницу «Ока», и эту Садовую, двенадцать, и его лицо с двумя чашками. И что мне надоело быть единственной, кто знает.
На следующий день я поехала в банк и перевела наши накопления на отдельный счёт на своё имя. Четыреста двадцать тысяч, которые мы восемь лет собирали Жене на первый взнос.
Роме я сказала об этом сама, в тот же вечер, у плиты.
– Деньги я перевела. Со счёта на счёт.
– Куда перевела?
– На свой. Это Женины деньги, они теперь лежат отдельно.
Он положил вилку.
– Ты соображаешь, что ты делаешь? Я что, вор?
– Ты скажи, – сказала я.
Он смотрел на меня долго, и я видела, как он выбирает, испугаться или разозлиться. Он выбрал третье – обиду.
– Двадцать шесть лет. И вот так вот, да? – Он отодвинул тарелку. – В субботу поедем к матери на дачу, она про юбилей хочет говорить. И чтобы без этого мне там.
– Без чего?
– Без лица такого.
Он взял куртку и вышел – не из квартиры, а во двор, к машине. Он всегда так делает, когда хочет поговорить по телефону: садится за руль и сидит с заглушённым мотором.
Я взяла ведро и пошла выносить мусор.
Баки у нас стоят прямо за его парковочным местом, и окно у водителя было приспущено, потому что вечер был душный.
– …да нормально всё. Нормально, говорю.
Я поставила ведро на асфальт.
– Она деньги перевела. Четыреста с лишним, на себя. Женькины, говорит.
Он послушал.
– Я помню, мам. После юбилея, да. Ты же сама так сказала.
Он опять послушал, дольше.
– Всё. Разберусь.
Я донесла мусор и вернулась.
Про «после юбилея» я тогда решила, что это про отцовскую квартиру: Славик который год тянет с переоформлением, и свекровь всё грозится собрать их обоих и решить.
Я даже подумала, что это хорошо. Что хоть что-то у них сдвинется.
К свекрови мы приехали в субботу к обеду.
Нина Артёмовна встретила нас на крыльце в фартуке и сразу забрала у Ромы пакет, будто он мог надорваться.
– Худой какой. Лида, ты его кормишь вообще?
– Кормлю.
Стол накрыли на веранде. Славик приехал раньше нас и уже сидел во главе, с редиской.
Разговор был про юбилей: где ставить столы, брать ли ведущего, сколько будет горячего. Я записывала в блокнот, потому что записываю всегда я.
– Ромочка, ты у меня один такой, – говорила Нина Артёмовна, подкладывая ему в тарелку. – Другие сыновья мать раз в год видят, а ты каждую неделю. И машину мне поменял, и на море отправил.
– Мам, ну хватит.
– А что хватит? Правда. – Она повернулась к Славику. – Вот учись у брата.
– Учусь, – сказал Славик с полным ртом.
Потом она стала перечислять, кого звать, и загибала пальцы: тётя Рая, Витя с Мариной, крёстная, соседи с шестого.
– И девочек с работы его, – сказала она. – Ромочка, сумочку-то передал? Понравилась?
Рома отставил стакан.
– Мам.
– Что «мам»? Я же выбирала. Три магазина обошла.
На веранде стало тихо. Славик перестал жевать и посмотрел на меня, потом на брата, потом в тарелку.
Я сложила блокнот и положила ручку сверху, ровно.
– Нина Артёмовна. Какую сумочку?
Она вытерла руки о фартук. Она не растерялась. Вот что меня добило – она даже не растерялась.
– Лида, ну что ты как маленькая.
– Я спрашиваю: какую сумочку и кому.
– Ну, Кариночке, – сказала свекровь. – А что такого? Девочка помогла ему с документами по работе, он просил меня выбрать. Я выбрала.
– Мам, – сказал Рома.
– А ты молчи. – Она повернулась ко мне всем корпусом и заговорила ровно, будто объясняла рецепт. Что мужики все одинаковые. Что у её покойного Виталия тоже было, и не один раз, и ничего, прожили сорок лет. Что главное – семья, а остальное само отваливается.
– Вы давно знаете? – спросила я.
– С Нового года, – сказала Нина Артёмовна и подвинула ко мне салат. – Ты жена. Тебе и держать.
Славик встал и пошёл курить в сад.
Я посидела ещё минуту. Потом взяла свой пирог, который привезла, тот, который она всегда просит, и унесла его с веранды в машину. Это было мелко. Мне было всё равно.
Вернулась, встала в дверях.
– Нина Артёмовна, я всё записала про юбилей. Столы, ведущего, горячее. Всё сделаю.
– Вот и умница.
– И тост скажу.
Рома поднял голову.
Домой ехали молча.
– Мать старая, – сказал он на светофоре. – Она не то имела в виду.
Я смотрела в окно.
– Лид. Ну мало ли что старуха ляпнет.
Я не ответила, и до самого дома он больше не начинал.
Вечером он лёг рано. Я включила планшет.
Письмо пришло в двадцать два сорок. Без текста, одно вложение – снимок, серый, с белым пятном посередине. Такой же, как у Жени на диване две недели назад, только подпись другая: 12 нед. 4 дн.
Следом пришло сообщение из мессенджера – они тоже дублируются на планшет.
«Ром, я в четверг была. Всё хорошо. Ты когда ей скажешь? Я не могу до сентября так».
И ответ, в двадцать три ноль две: «Скажу после юбилея. Мать просила не портить».
В одиннадцать позвонила Женя – спросить, во сколько завтра ехать за тканью на шторы.
– В десять, – сказала я. – Ты как?
– Изжога. А ты чего не спишь?
– Читаю.
Я сидела на кухне до двух ночи. Не плакала. Вставила в планшет флешку, ту самую, на которой Женя когда-то сбросила мне фотографии с моря, и стала складывать в папку скриншоты. По одному. С датами.
Утром я записалась к фотографу – сканировать старые снимки для поздравительного ролика.
Я делала этот ролик три недели, честно. Свадьба, роддом, дача, первый Женин велосипед.
Я просто положила в конец ещё несколько слайдов.
Тринадцатого сентября в кафе «Верба» собрались сорок два человека.
Зал украсили шарами, на стене висел экран, а под ним стоял ноутбук, который Женя подключила к проектору ещё в четыре часа, пока ставили салаты.
– Мам, всё работает, – сказала она, придерживая живот. – Флешка в левом порту. Пультом листаешь.
– Спасибо, дочь.
Рома ходил между столами в подшитых мною брюках и принимал поздравления. Ему шло. В пятьдесят он выглядел лучше, чем в сорок.
Ведущий, толстый парень в жилетке, дал слово юбиляру после второго горячего.
Рома взял микрофон и достал из кармана тот самый мятый листок.
– Друзья. Я не мастер говорить.
Зал засмеялся одобрительно.
– Я человек простой. Работал, строил, поднимал. И всё, что у меня есть, я имею только потому, что за моей спиной двадцать шесть лет стоит надёжный тыл. Крепкая семья. Дом, куда хочется возвращаться.
Нина Артёмовна промокнула глаза салфеткой.
– Спасибо маме. Спасибо брату, Славке, он у меня один. Спасибо дочери, которая скоро сделает меня дедом.
Он поднял бокал.
– И семье моей спасибо. Без семьи человек – пустое место.
Он сел. Ему хлопали долго.
Я слушала и ждала, когда он скажет моё имя. Он не сказал его ни разу.
– А теперь, – объявил ведущий, – слово супруге юбиляра! Лидия Павловна приготовила для нас сюрприз!
Я взяла микрофон и пульт.
– Двадцать шесть лет назад мы поженились в четверг, потому что в субботу не было мест.
Первый слайд: мы на крыльце загса, я в платье, которое шила сама.
Зал заулыбался.
Дальше шли роддом, дача, велосипед, Женя с косичками, Рома с усами, море, Новый год, снова море.
Я дошла до последней фотографии – прошлогодней, где мы втроём на его дне рождения.
– А это мы год назад, – сказала я. – Дальше у меня новые снимки. Совсем свежие.
И нажала.
На экране во всю стену встало письмо. Гостиница «Ока», Муром, номер двухместный, двенадцатое-тринадцатое апреля. Гости: Соломин Р. В., Багрова К. С.
В зале ещё смеялись по инерции.
– Это апрель, – сказала я в микрофон. – Он тогда ездил за грузом.
Щелчок. Второй слайд. Март, Нижний Новгород.
Щелчок. Третий. Февраль.
Смех кончился.
Рома привстал.
– Лида.
– Я не закончила, Рома. Сядь, тебе будут ещё хлопать.
Щелчок. Скриншот из банка: 35 000, пятого мая. 35 000, пятого июня. 35 000, пятого июля.
– Садовая, двенадцать, однокомнатная, – сказала я. – Тридцать пять тысяч в месяц. Платит муж.
– Тридцать пять? За однушку? – сказал кто-то за дальним столом. – Да там красная цена двадцать.
– Вот и я удивилась, – сказала я.
Щелчок.
Экран стал серым. Белое пятно посередине, в углу мелко: 12 нед. 4 дн.
Кто-то ахнул. Я слышала, как скрипнул стул – это встала Женя.
– Это не моей дочери снимок, – сказала я так, чтобы дошло до последнего стола, потому что надо было, чтобы поняли все и сразу. – Это снимок Карины Багровой, ей двадцать девять лет, она работает с моим мужем. Она ждёт от него ребёнка. Срок – двенадцать недель.
Нина Артёмовна встала, покачнулась и села обратно.
– Свекровь моя знает об этом с января, – сказала я. – Она сама выбирала Карине сумочку. Три магазина обошла.
Рома пошёл ко мне через зал, и лицо у него было красное, страшное.
– Дай сюда микрофон. Дай, я сказал.
Я отдала ему микрофон. Он мне был больше не нужен.
Я достала из сумки его запасную связку ключей и положила на белую скатерть перед его тарелкой. Отцепила один – длинный, с красной биркой – и оставила его лежать отдельно.
– Этот оставь себе, – сказала я. – Он от Садовой. А остальные – от моего дома.
– Ты с ума сошла?
– Ты уходишь сегодня, Рома. Вещи я сложила утром, они в коридоре в двух сумках. Спортивную куртку я не нашла, поищешь сам.
Он сказал, что я больная. Он сказал ещё что-то, но микрофон в его руке был включён, и это услышали все сорок два человека, включая ведущего, который стоял с открытым ртом, и включая двух официанток в дверях.
Потом ему стало неудобно, и он выключил микрофон. Поздно.
Славик уводил мать под руку к выходу, придерживая её за локоть и оглядываясь на меня так, будто это я уронила ей давление.
Женя прошла мимо меня, не останавливаясь.
– Жень, – сказала я.
– Не сейчас, мам.
Через сорок минут в зале не осталось никого. Шары висели. На столах стояли нетронутые тарелки с горячим, за которое я заплатила вперёд.
Официантка составляла стулья на столы, один за другим, и деревянные ножки стучали о столешницы. Я сидела за опустевшим столом и смотрела на экран, где так и висел последний слайд, пока кто-то не выдернул шнур.
Двадцать шесть лет я боялась одного: что однажды всё развалится и это будет из-за меня.
Оно развалилось. Дышать стало легче, чем утром.
Прошло три месяца.
Рома живёт у матери, в её маленькой комнате с ковром, спит на раскладушке. Карина съехала с Садовой в октябре – Славик сказал, что она нашла кого-то в Нижнем и что Рома два раза ездил туда и оба раза вернулся.
Славик звонил в ноябре. Просил двадцать тысяч и, между делом, спросил, не оплачу ли я отцовскую квартиру за осень, а то там пени капают. Я оплатила. Не знаю зачем.
Нина Артёмовна позвонила один раз, в декабре.
– Лида, ну он же оступился. Мужик оступился, с кем не бывает. У тебя дочь родила, тебе внука нянчить, а ты воюешь.
– Нина Артёмовна, вы мне про сумочку тогда так спокойно сказали.
– Я старая женщина. Я всё забыла.
Женя родила восьмого декабря, мальчика, назвали Тимофеем. На роды со мной не поехали – поехала мама Кирилла. Женя позвонила через неделю и разговаривала вежливо, как с коллегой.
– Мам, я не про папу. Я про то, что там бабушка была, и врачи, и все наши. Можно было дома.
– Можно было.
– Вот и всё, что я хотела сказать.
Она присылает фотографии Тимофея. Две в неделю, без подписи. В гости пока не зовёт.
Четвёртого марта заседание по разделу квартиры. Рома нанял юриста и требует половину, хотя первый взнос вносили мои родители.
Иногда я думаю про сорок две тарелки горячего, которые остались стоять нетронутыми. Про то, что за них было заплачено вперёд и никто их не съел.
Не то время я выбрала?
А у вас был такой день, когда терпение кончилось не там, где следовало?
Вчера я села подшивать Женины старые шторы, которые она отдала мне ещё летом. Оказалось, в тишине нитка входит в иголку с первого раза.
Свекровь с прибабахом