Мастер из управляйки защёлкнул пломбу на счётчике и выбрался из-под раковины.
– Хитро вы краны спрятали, – сказал он, отряхивая колени. – Сам бы не нашёл, если б не показали.
– Так и задумано, – ответила я. – Люк под плиткой, открывается нажатием. Чтобы вид не портил.
Я вернулась на кухню. До вытяжки оставалось четыре ряда фартука, а клей в ведре надо было выработать, пока не схватился.
Серая плитка ложилась шов в шов. Светлые дубовые фасады я выбирала два месяца, и сейчас, когда на них падало вечернее солнце, было видно: не зря.
– Так, акт, – мастер пристроился на табуретке с планшетом. – Собственник у нас Суханова Римма Аркадьевна. Она подписывать будет?
– Это свекровь, – сказала я. – Квартира мужа. Она ему дарственную оформила, когда мы въезжали.
Мастер пожал плечами и развернул ко мне экран.
– По базе одна собственница. С две тысячи шестнадцатого года, никаких переходов. Распишитесь как проживающая, так тоже можно.
Я расписалась прямо в строительной перчатке. Буквы вышли кривые.
В семь пришли все трое. Стас заехал после работы за матерью и сестрой – смотреть кухню они собирались уже неделю.
Римма Аркадьевна прошла в уличных сапогах и провела пальцем по столешнице.
– Ну, ничего. Жанночка, погляди.
Жанна встала посреди кухни, скрестила руки на груди и долго смотрела на мою стену.
– Серый всё-таки мрачновато, – сказала она. – Лар, может, бежевый переклеишь, пока не до конца? Бежевый живее.
– А тебе-то что? – спросила я.
– Ну, я же сюда в гости ходить буду, – Жанна улыбнулась. – Хочется, чтобы глаз радовался.
– К апрелю чтоб всё было закончено, – добавила свекровь. – У Жанночки свадьба, фотограф хочет сборы невесты снимать тут, у нас светло. Не в её же конуре.
Я положила шпатель на край ведра.
– Стас. Сегодня мастер пломбы ставил. Сказал, квартира на маме. С шестнадцатого года.
Стас снял куртку, повесил на крючок. Он никуда не торопился.
– Ну да. На маме.
– Ты говорил – дарственная.
– Говорил, – согласился он. – А какая разница? Живём же.
Римма Аркадьевна подвинула к себе табуретку, на которой днём сидел мастер, и села.
– Разница, Лара, в том, что квартира должна остаться в семье, – сказала она ровно, как про погоду. – Так и было задумано. Сейчас разводятся через одного. Сегодня жена, а завтра половину через суд отсудила – и до свидания.
– Я три года здесь каждый вечер после смены, – сказала я. – Все выходные. Все отпуска. Кредиты на мне.
– А кто тебя просил? – свекровь даже бровь не подняла. – Ремонт – это была твоя прихоть, Лара. Жили бы с обоями, как нормальные люди живут. Захотелось итальянской плитки – сама и взяла.
Стас кивнул, будто мать сказала что-то само собой разумеющееся.
– Мама права. Я тебя не заставлял.
Жанна подошла к стене и провела ногтем по свежему шву. Нижние ряды я затёрла днём, затирка ещё не встала, и за ногтем осталась борозда.
– Ой, – сказала она. – Мягкая ещё.
Я стянула перчатки и бросила их в ведро с клеем, прямо поверх шпателя.
– Фартук доклеит собственник, – сказала я. – Римма Аркадьевна, плитка в коробках у окна, клей в ведре. Минут через сорок схватится, так что не тяните.
– Ты что себе позволяешь? – свекровь поднялась.
– Я тут проживающая, – ответила я. – Мне так в акте и написали. Проживающие плитку не кладут.
Жанна фыркнула и отошла от стены, вытирая палец о джинсы. Стас взял мать под локоть и повёл в прихожую, но у порога обернулся.
– Остынешь – доклеишь, – сказал он спокойно. – Двадцатого у тебя платёж, не забыла? Куда ты денешься.
Утром я достала с антресолей две клетчатые сумки.
Стас пил кофе на табуретке у окна и смотрел, как я складываю вещи. Молчал. Я тоже.
Одежда уместилась в одну сумку. Во вторую пошли инструменты: перфоратор, шуруповёрт, ручной плиткорез, лазерный уровень в жёстком футляре. Последней я положила синюю папку на резинке, толстую, как телефонный справочник.
Туда три года ложился каждый чек, каждый гарантийный талон и каждая распечатка перевода. Стас над этой папкой смеялся: бухгалтерия.
– Перфоратор оставь, – сказал он, когда я застегнула молнию. – Он в доме нужен.
– Зачем тебе перфоратор?
– Мало ли. Полку повесить. Он же на общие куплен.
Я открыла папку, нашла чек и положила перед ним на подоконник, рядом с чашкой.
– Двенадцатое марта двадцать третьего года, – сказала я. – Карта моя. Кредит мой. Твоего здесь – дрель, которую мама тебе на юбилей подарила. Она в прихожей на полке, коробка даже не распечатана.
Стас отодвинул чек пальцем, как крошку.
– А чеки-то тебе зачем? Макулатура.
– На память.
Я пролистала папку, проверяя, всё ли на месте. Между чеком за ванну и чеком за трубы лежал тетрадный лист в клетку, сложенный вдвое. Схема разводки – я чертила её, когда прятала трубы в стену: где горячая, где холодная, сколько сантиметров от угла, куда нельзя сверлить. Стас тогда заглядывал через плечо и зевал. Я убрала лист обратно и надела резинку.
– Лар, давай без спектакля, – он откинулся к стене. – Ну что ты сделаешь? Съём плюс твои кредиты – ты ж сама считала, не вытянешь. Через месяц приползёшь.
– Посмотрим.
– Сама захотела ремонт, сама и расплачивайся, – добавил он. – Я-то тут при чём? Я тебя разве на кредиты подписывал?
Он не подписывал. Он только каждый раз говорил: «Ну, бери, раз надо, потом разберёмся». И разобрался.
Такси подъехало через десять минут. Стас не встал помочь с сумками – сидел и листал телефон.
У двери я сняла ключ с кольца и положила на тумбочку.
– Ключ-то зачем? – он поднял голову. – Вернёшься – в звонок звонить будешь?
– Не вернусь.
– Вернёшься, – сказал он уверенно. – Двадцатое скоро.
Тамара, с которой мы двенадцать лет простояли в одном цеху, открыла мне в халате и сразу перехватила сумку с инструментами. Охнула, чуть не уронила.
– Ты что, Лар, перфоратор с собой таскаешь?
– И плиткорез.
– Ну, проходи, мастерица.
Вечером я рассказала ей всё, от пломбы до перчаток в ведре. Тамара слушала молча, потом высыпала чеки на кухонный стол и час стучала по калькулятору, откладывая бумажки в стопку. Наконец развернула экран ко мне.
На экране стояло: 1 186 400.
– Это ты им подарила, – сказала она. – Лар, иди в суд. У нас на работе одна с бывшей свекровью так судилась за баню, которую на свои деньги строила. Неосновательное обогащение называется. Отсудила. А у тебя всё на бумажках, переводы с твоей карты. Квартира её – вот с неё и взыскивай.
Я сложила чеки обратно и натянула на папку резинку.
– Не пойду.
– Почему? Это ж деньги, Лара! Миллион!
– Потому что это года два по коридорам, – сказала я. – Сидеть на скамейке напротив Риммы Аркадьевны. Слушать, как она судье рассказывает про мою прихоть. Смотреть, как Стас кивает. Я их лица видеть больше не могу, Том. Даже за миллион.
Тамара покачала головой, но спорить не стала.
Двадцатого я внесла платёж. Взяла на заводе две лишние смены, сама напросилась. А двадцать первого написала Жанна.
«Лар, привет! – писала она. – Скинь, пожалуйста, фотки чеков на плиту и посудомойку, там же гарантия. Мне для себя, я ж там с весны жить буду. Мама говорит, вы со Стасом всё равно помиритесь и куда-нибудь вместе переедете».
Я перечитала сообщение два раза. Потом набрала Стаса.
– Жанна будет жить в квартире? – спросила я вместо «привет».
Он помолчал. На фоне бубнил телевизор.
– Ну, мама так решила. Давно ещё. Жанне с Димой после свадьбы жить негде, а у мамы однушка.
– Давно – это когда?
– Лар, ну какая теперь разница.
– Когда, Стас?
– Когда мы въезжали, – сказал он. – Мама сразу сказала: пусть Лара делает, а там посмотрим. Жанна ж руками ничего не умеет, а ты умеешь.
Тамара у плиты перестала мешать суп и повернулась ко мне.
– А мы? – спросила я. – Мы где должны были жить?
– Мама говорила, к тому времени что-нибудь придумаем. Ипотеку возьмём. – Он помолчал и добавил, как о хорошей новости: – На тебя. У тебя кредитная история чистая, ты ж всё вовремя платишь.
Тамара уронила половник в кастрюлю.
Выходит, три года я клала плитку не себе и даже не мужу. Я клала её золовке – к её свадьбе, под её фотографа. А ей ещё и цвет не понравился. «Квартира должна остаться в семье». Я просто не входила в ту семью, для которой её держали.
– Слушай, раз уж ты звонишь, – Стас вдруг оживился. – Скинь фотку своей схемы. Где трубы в ванной. Жанна зеркальный шкафчик купила, мама хочет, чтобы до Нового года висел. Над раковиной.
– Вызови сантехника, – сказала я. – Он и трубы найдёт, и шкаф повесит. Тысяч пять.
– Пять тысяч? – Стас засмеялся. – За четыре дырки? Ты с ума сошла, я сам за десять минут повешу.
– Там горячая за зеркалом идёт наискось, к полотенцесушителю. Не угадаешь.
– Так скинь схему, и угадывать не придётся!
Я посмотрела на синюю папку на подоконнике.
– Схема в папке с чеками, – сказала я. – А папка – макулатура, ты сам говорил. Зови мастера.
– Да ну тебя с твоей папкой, – буркнул Стас. – Сам повешу, не маленький.
И отключился.
Тамара вытерла руки о полотенце и села напротив.
– Скинь ты ему фотку, Лар. Зальёт ведь соседей, а люди не виноваты.
– У него есть пять тысяч, – сказала я. – Пусть хоть раз за что-то в этой квартире заплатит сам.
– Он не заплатит. Он полезет.
Я не ответила. Открыла переписку с Жанной и написала одну строку: «Чеки на моё имя. Гарантию получишь, когда купишь свою плиту».
Через минуту пришло: «Ну ты и жадная. Мама была права».
Я выключила звук и положила телефон экраном вниз.
Через неделю Стас прислал фотографию без подписи. Фартук на кухне был доклеен: четыре верхних ряда, бежевые, над моими серыми. Швы гуляли, одна плитка села углом внутрь, по стыку с вытяжкой засохла белая полоса клея. Следом пришло: «Как видишь, и без тебя справляемся».
– Криво, – сказала Тамара, заглянув мне через плечо. – Даже я вижу, что криво.
– Зато сам, – ответила я.
Больше он ничего не писал. А в ночь на тридцатое ноября, без двадцати двенадцать, телефон зазвонил.
– Лара! – Стас кричал, а за его голосом шумело так, будто он стоял под водопадом. – Где кран?! Хлещет, я трубу пробил!
Я села на Тамарином диване, откинула одеяло.
– Ванная, под раковиной, – сказала я. – Нижний ряд, третья плитка слева от стояка. Надави на её правый нижний угол – она отщёлкнется. За ней два крана, красный и синий. Поверни ручки поперёк трубы.
В трубке что-то грохнуло, потом плеснуло, потом он выругался.
– Какая третья?! Тут всё одинаковое!
– От стояка считай. Белая труба в углу. Раз, два, три.
Щелчок. Шум оборвался не сразу: сначала стал тоньше, потом захлебнулся и стих.
– Перекрыл, – выдохнул Стас.
– Сколько лилось?
– Минут двадцать. Я полотенцами сначала, потом маме звонил, потом аварийку вызвал. Она ещё едет.
– Двадцать минут, – сказала я. – А мне ты позвонил последней.
– Думал, сам справлюсь, – ответил он. – Снизу уже в дверь колотят.
Сквозь трубку было слышно, как в квартиру ворвались чужие голоса. Стас отключился.
Тамара стояла в дверях комнаты в ночной рубашке и смотрела на меня.
– Говорила я тебе, – сказала она.
Я легла обратно и до утра смотрела в потолок. Её потолок, сухой.
Римма Аркадьевна позвонила в девять.
– Это твоя работа! – закричала она, не поздоровавшись. – Твои трубы в стене! Залило до шестого этажа, три квартиры! У соседей снизу потолок натяжной лопнул, у тех, что ниже, проводка! Управляйка акты составила – на меня! Я собственник, мне и отвечать!
– Вы собственник, – согласилась я. – Вы и отвечайте.
В трубке стало тихо. Потом она заговорила уже другим голосом, низким, чужим:
– Я-то отвечу. Только не своими деньгами. А он пусть с сегодняшнего дня живёт где хочет. Мне такой помощник в квартире не нужен, Жанночке к апрелю ванную заново делать.
И бросила трубку.
Стас приехал вечером. Позвонил в домофон, и Тамара, не спросив меня, открыла.
Он стоял на площадке со спортивной сумкой через плечо и коробкой от зеркального шкафчика под мышкой. Шкафчик он так и не повесил – а увёз зачем-то с собой.
– Мама выгнала, – сказал он. – Ключи забрала. Расписку заставила написать, что соседям плачу я. Я ей ночью первой звонил, когда хлестало, а она: сам полез, сам и разбирайся. И трубку положила. Лар, можно я у вас пару дней?
Я стояла в проёме. Тамара – у меня за спиной.
– Нет, – сказала я.
– Лар, ну ночь почти.
– Шесть вечера, Стас.
Он переступил с ноги на ногу и поставил коробку на бетон.
– Слушай, там же… – он замялся. – Мастер из аварийки сказал, трубу так спрятали, что без схемы никто бы не нашёл. И люк этот хитрый. Я же не знал. Так что это как бы и твоё. Соседи насчитали – я один не вытяну. Ты бы хоть половину.
– Мои трубы три года стояли в стене сухие, – сказала я. – Твоё сверло было там десять минут.
– Если б ты схему дала!
– Если б ты мастеру пять тысяч дал.
Стас посмотрел поверх моего плеча.
– Тамар, ну скажи ей хоть ты.
Тамара вздохнула мне в затылок.
– Лар, пусти его на ночь. На раскладушку. Куда он сейчас пойдёт?
Я посмотрела на коробку у его ног. На картинке шкафчик висел над чужой раковиной, в чужой ванной, и в зеркале отражалась бежевая плитка.
– Куда хочет, – сказала я. – Он сам сказал: не маленький. А шкафчик отвези Жанне. Пусть вешает сама, раз её ванная.
И закрыла дверь.
За дверью долго было тихо. Потом коробка шаркнула по бетону, внизу загудел лифт. Тамара ушла на кухню и загремела чайником громче, чем нужно. Я постояла, прижавшись лбом к холодному дерматину. Кредиты никуда не делись, платёж двадцатого никто не отменял – но дышалось так, будто я наконец поставила на пол сумку, которую не выпускала из рук три года.
Прошло почти два месяца. Двадцатого января я внесла очередной платёж через приложение. Впереди их ещё двадцать шесть.
Стас снимает комнату на двоих с кем-то с работы и платит соседям по той самой расписке. Мне он не звонит. Римма Аркадьевна тоже.
На прошлой неделе Жанна выложила фотографии: светлый дуб, бежевый фартук, подпись «Наше гнёздышко почти готово». Серую плитку, значит, отбили. Я не стала ничего писать.
Тамара, стоит мне сесть с ней за стол, напоминает: по таким искам срок три года, ещё не поздно. Синяя папка лежит у неё в шкафу на верхней полке. В апреле у Жанны свадьба, и Тамара уверена, что после неё с Риммы Аркадьевны будет что взять.
Схему надо было отдать – или соседи всё-таки на совести Стаса, а не на моей?
Вчера я вешала Тамаре полку в ванной. Сначала простучала всю стену, нашла, где идут трубы, и только потом взялась за перфоратор. А ночью спала до самого утра.
За счет чужой доброты