Ольга закрыла крышку ноутбука. Кухня, четверг, полдевятого вечера. Игорь стоял в дверях в рабочих брюках, при часах, с видом человека, который две недели репетировал.
— Слушаю, — сказала она.
— Я тебя уважаю. Правда. Но я больше не могу врать.
— Про Ирину?
Он сел. Не сразу — сначала подвинул стул, потом сел. Ольга смотрела, как он это делает, и думала, что человек, который двадцать лет не мог запомнить, где лежат батарейки, стал вдруг такой основательный в мелочах.
— Значит, знаешь.
— Знаю с февраля.
— И молчала?
— Смотрела.
Игорь провёл ладонью по лицу. Ему было сорок девять. Он ходил в спортзал с ноября, купил себе кроссовки за двадцать две тысячи и стал ставить будильник на шесть — не на работу, а побегать.
— Оль, ты не понимаешь. Это не блажь. Я первый раз за столько лет чувствую, что живой. А с тобой — быт. Счета, ремонт, «купи фильтр в чайник».
— Фильтр ты так и не купил.
— Вот об этом я и говорю! — он даже привстал. — Ты сейчас про фильтр! А я тебе про жизнь!
Ольга налила себе воды. Поставила стакан. Села обратно.
— Продолжай.
Он продолжил. Говорил минут двадцать. Что они стали соседями. Что она вся в своих таблицах, а он весь в делах, и между ними квитанции и вай-фай. Что Ирина смотрит на него так, будто у него всё впереди. Что ей тридцать один.
— Тридцать один, — повторила Ольга.
— Да. И что?
— Ничего. Уточняю.
Игорь занимался стройматериалами. Две базы: одна в Реутове, вторая в Ногинске. Двенадцать лет назад Ольга ушла из проектного института и села вести ему бухгалтерию — сначала «на пару месяцев, пока найдём человека», потом человека искать перестали. Она вела всё: первичку, банк, договоры, зарплаты в конверте и не в конверте.
— Я хочу по-честному, — сказал он. — Развод. Квартиру делим, дачу — тоже. Бизнес мой, он на мне оформлен, тут ты сама понимаешь.
— Понимаю.
— Оль, ну не молчи. Кричи, что ли. Бей посуду.
— Зачем?
Он не нашёл, что ответить. Кричащую жену бросать проще: сам себе объяснил, сам себя оправдал, вышел героем.
— Я думал, ты будешь…
— Какой?
— Не знаю. Другой.
Ольга открыла ноутбук обратно. Не для драмы — у неё висела платёжка с подтверждением до девяти.
— Ты сказал главное. Дальше давай по пунктам, у меня платёж не отправлен.
Вот с этого места он начал злиться.
Утром в пятницу приехала Раиса Фёдоровна. Свекровь. Своим ключом, как двенадцать лет.
— Ну и что тут у нас за трагедия, — сказала она, разуваясь. — Оленька, чайник поставь.
Ольга поставила. Свекровь прошла в комнату, оглядела её так, как оглядывают квартиру перед продажей.
— Игорёк мне всё рассказал. Ты молодец, что без истерик. Но и понять надо: мужику пятьдесят, он ещё пожить хочет.
— Хочет — пусть живёт.
— Вот и умница. — Раиса Фёдоровна села в кресло, кольцо с камнем повернула камнем внутрь, как всегда перед серьёзным разговором. — Только ты, деточка, на квартиру не рассчитывай особо. Первый взнос мы с отцом давали.
— Триста тысяч. В четырнадцатом.
— Ну вот видишь, помнишь.
— Взнос был два миллиона сто.
Свекровь помолчала секунду.
— Копейка рубль бережёт, Оленька. Наши триста тоже деньги.
Двушка в Реутове, шестьдесят два метра, куплена в четырнадцатом. Миллион восемьсот из тех двух ста — от продажи бабушкиной однушки в Клину, Ольгиной бабушки, Ольгиного наследства. Ипотеку гасили с оборота, а оборот вела Ольга.
— Я вам это говорила. В шестнадцатом, на новоселье.
— Мало ли что я говорила. — Раиса Фёдоровна поднялась, открыла шкаф в прихожей, посмотрела на полки, закрыла. — Ты вещи-то потихоньку разбирай. К сентябрю чтоб. Мужчине неудобно, когда жена по квартире ходит, а он уже не муж.
— К сентябрю.
— Ну а чего тянуть. Стиральную оставь, она к трубам подведена, её таскать без толку. Сервант тоже. Ты налегке съедешь, тебе одной много ли надо.
Ольга стояла в дверях кухни и слушала, как ей описывают её собственную прихожую.
Свекровь взяла телефон, набрала.
— Игорёк? Ты чего не звонишь. Я у Оли. Всё нормально, разговариваем. Ты вот что: ключи от кабинета сразу забери, не тяни. И машину на выходные подай к одиннадцати, я на дачу поеду. Всё, целую.
Убрала телефон и посмотрела на Ольгу так, будто та подслушивала.
— И вот ещё, — сказала она, садясь обратно. — Ты, деточка, Игорьку скандалов не устраивай. Ему теперь семью новую поднимать.
— Какую семью?
— А такую. Ирочка, я так понимаю, девочка серьёзная. И молодая ещё. Может, внуков наконец дождусь.
Вот оно.
Ольга поставила чашку на стол. Ровно, на середину подставки.
— Наконец, — повторила она.
— А что я, неправду сказала? Двадцать лет живёте, и что? Ни детей, ни собаки. Два сыча в шестидесяти метрах.
— Ясно.
Она вышла на балкон. Постояла там минуты полторы, глядя на парковку. Вернулась, налила воды.
— Раиса Фёдоровна, вам с сахаром?
— С сахаром, две.
К обеду подъехала Лена — сестра Игоря. Не позвонила, просто приехала, как приезжают в свою квартиру. Прошла на кухню, открыла холодильник, посмотрела, закрыла.
— Оль, ты как? Держишься?
— Держусь.
— Ну и правильно. Слушай, я чего заехала.
Она пошла по квартире. Не спеша, с остановками.
— Вот эту тумбу мама вам отдавала, помнишь? Из Балашихи везли. Она мамина. Зеркало в коридоре тоже мамино, оно у неё от бабушки. Посуду не трогай, я потом сама разберу, там сервиз есть, который на свадьбу дарили с нашей стороны.
— Сервиз в двух коробках, — сказала Ольга. — Ни разу не открывали.
— Тем более. Значит, целый.
Лена вернулась на кухню, села, закинула ногу на ногу. Носком туфли покачивала.
— И на даче в мансарде мой диван стоит. Ты его не выбрасывай, я в сентябре заберу.
— Забирай.
— И вообще. Дачу-то вы делить будете? Ты имей в виду, там мама половину вкладывала.
— Половину чего?
— Ну как чего. Дачи.
Ольга помолчала.
— Пятнадцать соток в Истринском. Дом ставили в двадцатом, баню — в двадцать первом.
— Ну и?
— Что «мама вкладывала»?
Лена дёрнула плечом.
— Ты как в налоговой, честное слово. Я к тебе по-родственному.
— Я по-родственному и спрашиваю. Что именно.
— Мам! — крикнула Лена в комнату. — Ты ж на дачу давала?
— Давала, — донеслось из кресла. — Мы Игорьку постоянно давали.
— Вот. Мама давала.
Ольга открыла банковское приложение. Не для них — для себя. Пролистала до двадцатого. Платёж бригаде. Платёж за сруб. Платёж за печку. Один плательщик, одна карта.
Она закрыла приложение и убрала телефон в карман.
К вечеру приехал Игорь. Мать не выгнал, сестру тоже. Сел за стол — четверо на кухне, как на переговорах, которых никто не назначал.
— Значит так, — начал он. — Предлагаю по-хорошему. Квартира пополам. Дача остаётся мне, ты в неё не вкладывалась.
— Не вкладывалась?
— Оль, ну не начинай. Ты бухгалтер, ты цифры двигаешь. Деньги-то мои, из бизнеса.
— Из бизнеса, — сказала Ольга.
— Ну да.
— Хорошо.
Он посмотрел на неё с подозрением. Слишком быстро согласилась.
— И вот ещё. С понедельника документы передай. Всё: базу, договоры, ключи от кабинета. Я Ирину посажу, она в этом разбирается, у неё экономическое.
— У неё экономическое, — повторила Ольга.
— Заочное, но да. Способная.
Раиса Фёдоровна кивнула из-за стола:
— Способная девочка. И готовит, Игорёк говорил.
— И вот что, Оль. — Игорь придвинулся. — Ты недельки две с ней посиди. Ну две, три. Покажи программу, поставщиков, кто как платит. По-человечески же, не чужие люди. Оформлять я тебя, сама понимаешь, обратно не буду.
— Бесплатно.
— Ну а что тут такого? Ты ж двенадцать лет как дома была.
Человек, который в четверг не мог купить фильтр в чайник, теперь распределял её двенадцать лет между свежим взглядом и заочным экономическим.
— Оль, ну ты не обижайся, — вставила Лена. — Двенадцать лет — это уже застой. Свежий взгляд нужен.
Ольга села. Открыла ноутбук.
— Ты чего?
— Банк закрываю. Восемьсот сорок тысяч, Ногинск, поставщик. Если сегодня не уйдёт, в понедельник встанет отгрузка.
Игорь замолчал. Про отгрузку он понял.
В субботу поехали на дачу — забрать Ленин диван и «заодно поговорить спокойно». Спокойно не получилось.
На участке уже был Сергей Николаевич, бригадир, который в двадцатом ставил дом, а в двадцать первом баню. Ольга вызвала его заранее: крыша над террасой текла, надо было смотреть до дождей.
Он ходил вокруг террасы, щупал стык и говорил в сторону:
— Ольга Владимировна, тут переделывать. Смету на неделе скину, как в прошлый раз.
— Скиньте.
Раиса Фёдоровна вышла на крыльцо в халате, оглядела участок с высоты трёх ступенек.
— Серёж, а ты нам баню за сколько ставил? Игорёк говорит, полтора миллиона отдал.
Бригадир повернулся, вытер руки о штаны.
— Дак не Игорь Валентиныч отдавал. Ольга Владимировна платила, я ей все чеки отдавал, до копейки. И за сруб, и за печку. Мы с ней и договаривались, я Игоря Валентиныча тут ни разу не видел.
Стало тихо. За забором кто-то заводил триммер.
— Как это не видел, — сказала Раиса Фёдоровна.
— Дак так. Ольга Владимировна приезжала, смотрела. Она ж и участок оформляла, я с ней в МФЦ ездил, документы возили.
Игорь стоял в двух метрах и очень внимательно изучал водосток.
Лена отмерла первой:
— Ну мало ли кто платил. Деньги-то общие.
— Общие, — согласилась Ольга.
И больше ничего не сказала.
Сергей Николаевич уехал в четыре. Диван Лена в машину не запихнула — не влез, — так он и остался в мансарде.
Вечером сели ужинать на террасе, под той самой протекающей крышей. Раиса Фёдоровна разложила по тарелкам свою курицу из контейнера и повела разговор о будущем.
— Игорёк, ты дачу потом на Ирочку перепиши, — сказала она между делом. — Или лучше на меня, а я уж потом. Чтоб надёжнее.
— Мам.
— А что мам? Я мать. Я тебя на ноги поднимала. Мне спокойнее, если на мне.
— Мам, потом.
— И Леночке комнату наверху оставь, где диван. Она не чужая.
— Мам!
Лена улыбнулась в тарелку.
Ольга ела молча. Делили при ней. Не за спиной — при ней, за одним столом, как делят то, что уже точно твоё.
Телефон Раисы Фёдоровны зазвонил в половине девятого. Она положила его на клеёнку и ткнула в экран пальцем.
— Алё! Тань, ты? Погромче, я тебя не слышу! Я на громкой, у меня очки в доме, кнопки не вижу.
Голос сестры пошёл на весь стол:
— Рай, ну что там, развелись уже?
— Разводятся, разводятся. Игорёк наконец решился.
— А квартира?
— А что квартира. Пополам поделят, куда денутся. Хотя я тебе так скажу, Тань: там всё Ольгино было изначально, она бабкину квартиру в Клину продала, миллион восемьсот принесла. Мы-то триста дали, для виду.
Игорь замер с вилкой.
— Рая! — крикнул он.
— Да погоди ты! Тань, слышишь? И дача её же, она платила. Игорь у нас, сама знаешь, деньги мимо кассы носит, у него на бумаге и нет ничего. Он их через фирмешку эту гоняет, налоговая пока не чухнулась. Ой.
Пауза.
— Рая, — сказал Игорь очень тихо.
Раиса Фёдоровна взяла телефон, поднесла к уху, отвернулась.
— Тань, я перезвоню.
Динамик она так и не выключила. Слышно было, как Таня на том конце спрашивает «а чего это ты», прежде чем связь оборвалась.
Ольга положила вилку на край тарелки.
— Для виду, — сказала она.
Свекровь молчала.
Ольга прошла в дом, поднялась в мансарду мимо Лениного дивана, вернулась с телефоном. Не с папкой. С телефоном.
Села. Развернула экран к столу.
Переписка. Двадцать первый год, июнь. Раиса Фёдоровна пишет: «Оленька, солнышко, переведи Игорьку на баню 400, а то у него всё в обороте. Он потом вернёт, ты не сомневайся. Только оформляйте на него, так надёжнее».
— Это ваше сообщение, — сказала Ольга. — Не удалено. Я утром проверила.
Лена вытянула шею, прочитала. Потом откинулась на спинку и очень аккуратно отодвинула от себя рюмку — на ладонь, не больше.
— Мам. Ну ты же сама просила.
— Лена!
— А что Лена. Ты мне тогда звонила. Говорила — Олька переведёт, у неё есть.
Игорь встал.
— Так. Хватит. Ольга, завтра всё обсудим.
— Сейчас обсудим, — сказала Ольга. — Ты просил по-честному. Давай честно, по пунктам.
Она говорила ровно, негромко, и от этого все за столом сидели как приклеенные.
— Пункт первый. Квартира в Реутове. Первый взнос два сто. Миллион восемьсот — от продажи квартиры моей бабушки, полученной мной в наследство. Это личные деньги, наследство в браке не делится, назначение платежа в выписке есть, я её вчера заказала. Ваши триста были. Они в общей массе.
— Оль…
— Пункт второй. Дача. Участок мне подарила мама. Дарственная восемнадцатого года, дар в браке не делится, согласия твоего там не требовалось. Дом и баня — двадцатый и двадцать первый, платежи с моей карты, бригадир подтвердил при вас всех. Твой вклад — сто двадцать тысяч за септик, в девятнадцатом. Хочешь, найду платёжку.
Игорь сел обратно.
— Пункт третий. Бизнес. Он твой, оформлен на тебя, я на него не претендую. Я просто ухожу с него в понедельник, как ты просил. Передам печать, токен, доступы. И журнал сдам.
— Какой журнал.
— Рабочий. Я двенадцать лет веду две базы. Одну — ту, что для налоговой. Вторую — ту, по которой ты живёшь. Обе аккуратные.
Раиса Фёдоровна перестала крутить кольцо.
— Ты меня пугаешь? — сказал Игорь.
— Нет. Я передаю дела. Ты сам сказал: с понедельника Ирина. Пусть принимает как есть. Я ничего не буду ни чистить, ни закрывать.
Она закрыла телефон.
— Пункт четвёртый. Я подала на раздел в среду. Заявление у юриста, копии выписок приложены. Про твою фирму там ни строчки — она мне не нужна.
Игорь молчал.
Полчаса назад он делил эту дачу между Ирочкой и мамой. Раздавал то, чего у него не было.
— Ты не имеешь права, — сказал он наконец.
— Имею. И это не месть. Ты попросил передать дела — я передаю. Хотел свежий взгляд, он у тебя будет с понедельника.
Раиса Фёдоровна заговорила — и голос у неё был уже не барский, а торопливый:
— Оленька, ну ты чего. Мы ж семья. Ну сказала я Таньке лишнего, с кем не бывает. Игорёк, скажи ей.
— Мам, помолчи.
— Я мать!
— Помолчи, я сказал.
Лена посмотрела на брата, потом на мать, взяла свою тарелку и унесла в дом. Больше к столу она не вернулась.
Ольга уехала в воскресенье первой электричкой, без сцен. Ключи от дачи оставила на столе — свои же ключи, от своего же дома, чтобы никто не сказал, что она кого-то выставила.
В понедельник передала дела. Всё, как просил Игорь: печать, договоры, ключи от кабинета, токен. Ирина приехала в туфлях, с папкой-планшетом.
— Так, а где у вас тут что? — спросила она.
— Всё в базе. Пароль на бумажке, приклеен под столешницей. Игорь знает.
— А вы мне покажете?
— Нет.
— Почему?
— Потому что меня уволили. С понедельника.
Она вышла с базы в двенадцать сорок. В сумке лежал акт приёма-передачи, подписанный обеими сторонами.
Через три недели позвонила Лена.
— Оль, ты только не бросай трубку. Там налоговая приехала. Не по твоей части, ты не думай, просто пришли. Он на тебя орёт, что ты сдала.
— Не сдавала.
— Я знаю. А Ирка в первую неделю два платежа не туда отправила. Восемьсот с чем-то. Он их неделю возвращал. Он тебе не позвонит, он гордый. Но спрашивал, как ты.
— Ясно.
Про свекровь Ольга узнала от тёти Вали, соседки по даче: та через забор рассказала, что мать Игоря приезжала на выходные, одна, сидела на веранде, ждала кого-то, и никто не приехал. Сестра её, Таня, тоже, говорят, не звонит.
Игорь позвонил в конце июля. Не с извинениями.
— Оль, слушай. Тут по восемнадцатому году платёжка, поставщик из Ногинска. Ты помнишь, куда мы её подшивали?
— В третью папку. Верхняя полка.
— А если её там нет?
— Тогда я не знаю.
— Оль. — Пауза. — Ирина уехала. В Краснодар, к матери. Сказала, у неё тут перспектив нет.
— Бывает.
— Может, встретимся? Просто поговорить. Я же двадцать лет…
— Двадцать лет — не срок, Игорь, — сказала Ольга. — Срок — это когда любишь. Ты сам объяснил, в четверг, на кухне.
Он подышал в трубку и положил.
Раздел прошёл в августе. Квартиру суд оставил Ольге: миллион восемьсот наследственных подтвердились выпиской, Игорю присудили компенсацию за часть ипотеки, выплаченной в браке. Дачный участок в раздел не вошёл — дарение. За дом и баню Игорю тоже назначили компенсацию; сумму он назвал грабительской, но обжаловать не стал. Фирма осталась ему целиком, как он и хотел, вместе со свежим взглядом, который в ней уже успел похозяйничать.
Диван Лена так и не забрала. Стоит в мансарде, Ольга его не выбрасывает — руки не доходят.
Крышу над террасой Сергей Николаевич переделал в конце августа, смета вышла на сорок восемь тысяч, Ольга оплатила со своей карты.
Замок на калитке она поменяла в тот же день.
— Квартиры моей вам не видать! Так своей хитрой матери и передай! — заявила мужу Ольга